Мургаев... Косой разрез глаз, острые скулы. Смерть, наверно, еще больше заострила их. Единственный человек, который слышал разговор между Бряхиным и Шкубой. Так и не увидел его живым и... не допросил. Хохлов мысленно отругал себя: «О чем я думаю в такой момент!»
Их заворачивали в плащ-палатки и одного за другим, отдавая воинские почести, бережно опускали в могилу, так бережно, будто могли причинить им боль. И хотя многие из них в недавнем прошлом представляли опасность для общества, были людьми из другого мира, борьбе с которым Хохлов посвятил жизнь, он испытывал сейчас такое чувство, будто в чем-то был виновен перед ними. То, что в ночном бою открылось в них, потрясло его. Это не было всепрощением перед лицом смерти. Хохлов склонял голову перед мужеством этих людей, перед той душевной силой, ради которой можно было зачеркнуть их прошлое.
«Шкуба, Афонский, Мургаев, — размышлял по пути в свою землянку Хохлов, — все, кто сумели бы помочь мне разоблачить Бряхина. Они убиты, а Бряхин жив. Чудовищная несправедливость, которая уже не может быть исправлена!»
— Бряхин, вас знакомили с приказом командарма о поощрении Агизова за применение оружия к перебежчику?
В голосе Хохлова звучала спокойная уверенность, будто то, что он знал, уже не оставляло сомнений в виновности Бряхина. И если он, Хохлов, не выложил все сразу, то только в его же, Бряхина, интересах: предоставлена возможность смягчить вину свою добровольным признанием. Хохлов и Бряхин долго смотрели друг на друга. Глаза Бряхина, глубоко упрятанные за густыми бровями, пристальные, настороженные... В них, словно легкая тень, мелькнул испуг. «Наверно, мне показалось, — подумал Хохлов. — Этого все равно не проведешь». И мысленно подбадривал себя: «Естественнее, Хохлов, и, главное, тверже».
— А, тот приказ? Как же? Читал нам покойный старший лейтенант. Жаль, хороший человек погиб. — Бряхин скорбно покачал головой. — Я про старшего лейтенанта. А того, гада, правильно шлепнули. Что задумал! Молодец, как его, Агизов, не растерялся!
«Уже знает о погибших в ночном бою. Дружки докладывают». Хохлов вспомнил вчерашнюю встречу с часовым.
— Был у вас об Агизове разговор со Шкубой? — спросил Хохлов.
— Что-то не припоминаю. Мало ли какие промеж солдат разговоры бывают. — Он сочувственно вздохнул. — Может, подскажете, гражданин следователь?
«Осторожничает или забавляется?», — подумал Хохлов и передал содержание разговора.
— Был, был разговор, — обрадованно кивая, скороговоркой подтвердил Бряхин. — Не стану отрицать. Что было, то было. Хоть мы с Жонглером не ладили, а отрицать не стану.
У Хохлова от недоумения округлились глаза. «Что это? Уверенность в своей неуязвимости? Наглость, граничащая с глупостью? Или что-то другое, чего я не знаю?..»
— Разговор есть разговор, — невозмутимо рассуждал Бряхин. — Пошутили и разошлись. Говорить свое мнение запрета вроде нет. Что я сказал? Что этому, как его, Агизову повезло? Верно, повезло! И сейчас скажу: повезло! Сколько почету! А мне за такое же вышка!.. Точно, гражданин следователь?! — Бряхин насмешливо посмотрел на Хохлова.
— Но ведь вы говорили Шкубе, что с «пятачка» надо уходить любым способом! — впившись взглядом в лицо Бряхина, твердо сказал Хохлов. — После первого же боя.
В сущности, эта улика была единственным и последним козырем Хохлова, и получилось так, что в эти слова он вложил всю силу своего убеждения в виновности Бряхина.
Что-то дрогнуло на ощетинившемся лице: брови образовали сплошной мохнатый козырек, глаза, боязливо метнувшись, сверкнули злобной подозрительностью. Это продолжалось одно мгновение, но Хохлов уловил его. На этот раз он готов был чем угодно поручиться, что ему не померещилось.
Сморщив лоб, отчего он стал еще у́же, Бряхин покачал головой, улыбнулся, обнажив крупные желтые зубы.
— Про уход с «пятачка» разговор был. Не отрицаю. Только как? — Бряхин сделал паузу. — Уходить можно по-разному. К немцам побег, как, к примеру, Ляпиков, тоже уход. Или, скажем, в тыл... Я Жонглеру про другой уход говорил. Через подвиг. Совершил подвиг и... чистым человеком... из штрафной, а значит, и с «пятачка». Как, к примеру, Агизов этот... Какой же солдат, что со сроком, не мечтает об этом? На это нас и начальство и закон подбивают. — Спокойную, неторопливую речь свою он сопровождал победной улыбкой. — А что любым способом — брехня! Так не говорил. Тут покойничек настучал вам зря. — На обросшем лице Бряхина мелькнула жесткая усмешка. — Зуб у него на меня: думал, я ему метку сделал. — Он показал на своем лице то место, где у Шкубы был шрам. — А вы, гражданин следователь, наверно, подумали, что я к немцам хотел? Если бы такая думка была...
Хохлов услышал тихое довольное ржание и с отвращением ощутил на себе дыхание Бряхина. В эту минуту Бряхин напоминал забавляющегося в клетке перед публикой, но в то же время бдительно наблюдающего за ней хищника. «На свободе этот может быть очень опасен». И Хохлов вспомнил, как убеждал Каменского арестовать Бряхина.
