Хохлов все еще смотрел на вещевой мешок Ляпикова, смотрел тупо, упорно, не отрываясь. Желтыми боками выпирали банки со свиной тушёнкой. Вечно голодный Ляпиков утерпел. Берёг для матери... Хохлов вспомнил об афоризме, намертво записанном на ноге Ляпикова. Надо думать, тогда что-нибудь придет в голову.
Но он не знал, что еще можно сделать, и представил себе, с каким кислым выражением на лице будет листать дело прокурор. Он оставит его у себя и скажет: «Я должен изучить его». Просидит над ним ночь, а утром с угнетающей обстоятельностью укажет на недоделки, небрежности, нарушения процессуального закона и, в частности, на отсутствие в деле протокола осмотра личных вещей Ляпикова. Как будто этот протокол может что-нибудь изменить! Хохлов вспомнил, что еще в начале расследования — ему казалось, что это было очень давно, — он отложил составление протокола до более свободного времени. Сейчас такого времени хоть отбавляй. Он встал, со злостью отшвырнул ногой немецкую каску, валявшуюся на полу. Аккуратному Афонскому, последнему хозяину землянки, она заменяла мусорное ведро. Хохлов собирался выбросить ее, но потом передумал — после смерти Афонского ему не хотелось ничего изменять здесь. Он подошел к столу и стал вынимать из полевой сумки письма. Делал это автоматически, продолжая думать о постигшей его неудаче. Бумажные треугольники, белые, голубые, желтые, пестрели на столе. «Вот удивятся матери, жены, дети, когда получат почти одинаковые письма одно за другим». Старшина же говорил, что солдаты написали заново. Хохлов почти машинально читал эти письма.
«Все бы ничего, — писал один солдат, — только уж больно противно скрипят немецкие шестиствольные минометы. Спать не дают». А другой: «Фрицы тут, живые и мертвые, совсем рядом, так что вся вонь от них прет к нам. Нюхай тут!» Кто-то с подкупающей простотой писал о том, что бывает боязно и страшно, «аж до помутнения рассудка». И так же просто, желая быть хоть чем-нибудь полезным своим близким, давал советы, по-крестьянски рассудительные и подробные.
При других обстоятельствах солдатские письма вызвали бы в Хохлове бурю мыслей, чувств, ассоциаций. Сейчас же они едва затронули его. «Нине Сергеевне Афонской, — прочитал он на очередном треугольнике. — Наверно, жена. Это придет уже после извещения о гибели...» Он решил передать его Каменскому и отложил в сторону.
Вдруг в нем словно что-то оборвалось. Письмо Бряхина. В письмах родным не делятся преступными планами. Тем более такие, как Бряхин. И все же: вдруг хоть что-нибудь, намек... Глаза жадно поглощали строчку за строчкой. Сердце стучало сильно, глухо. Ничего! Ничего, что относилось бы к делу. Кстати, он не такой уж малограмотный, каким прикидывается.
Хохлов уныло опустился на табурет. Мучительно хотелось спать. Неотступная зевота медленно душила его. А когда ему удавалось преодолеть ее и глубоко вздохнуть, боль в сердце заставляла сдерживать дыхание. «Расквасился», — подумал он и только теперь заметил, что сидит в шинели и шапке. Он разделся и продолжал читать.
Устало просматривая письма одно за другим, он уже перестал улавливать различие в их содержании, тем более что бо́льшая часть их была почти на один манер. И когда в руках у Хохлова оказалось письмо Ляпикова, он не почувствовал какого-то особого интереса к нему, внутреннего толчка — ничего такого, что свидетельствовало бы о предчувствии долгожданной удачи.
Письмо было написано Ольге Семеновне Ляпиковой, старшей сестре, той, что тайком от матери просила посылку. Хохлов раскрыл треугольник и стал читать. И вдруг у него захватило дыхание. Бумага в руках тряслась, словно ее било мелким ознобом. Он уже не читал, а глотал написанное, забегая вперед и вновь возвращаясь назад, по нескольку раз перечитывая отдельные фразы. Сердце готово было выпрыгнуть из груди.
И все же Хохлов еще не до конца верил в реальность удачи — слишком неожиданна и невероятна была она. Открыв дверь землянки, он зачем-то долго рассматривал письмо Ляпикова на свет, словно проверял подлинность билета государственного банка. Не доверяя одному зрению, он громко прочел несколько фраз. Они прозвучали, как гимн. Сев за стол, следователь с помощью лупы сопоставил почерки этого письма и того, неоконченного, Гале Крепенко, которое было обнаружено в кармане гимнастерки Ляпикова. Он удовлетворенно постукивал по столу тупым концом карандаша.
Вызвав понятых, Хохлов лег на нары, закрыв глаза. В эту минуту он испытывал ту ни с чем не сравнимую радость, которая дается только сознанием честно исполненного долга. Теперь, когда его правота в споре с Каменским стала несомненной, самым большим желанием было увидеть растерянность на лице невозмутимого командира штрафной роты.
Хохлов вспомнил подчеркнутые Ляпиковым на страницах «Караморы» строки, надпись на полях... Что в этих мыслях, болезненных, принижающих душу человека, как бы обеляющих предательство, могло привлечь Ляпикова?
