У нас коммунальная квартира в ЖАКТовском доме (реминисценция первых лет советской власти: Жилищно-акционерное кооперативное товарищество, светлая идея вождя о кооперации, из которой вырастет все и, главным образом, счастье всех трудящихся); окна наших комнат выходят на улицу Желябова, хорошо что не во двор, унылый и грязный, как все дворы Ленинграда. У меня состоялся интересный разговор (мать послала Улю в Дом торговли, что напротив, за чулками, добрая нянюшка взяла меня с собой). «А ты знаешь, как назывался этот магазин раньше?» Я удивлен: «Раньше его и не было вовсе! Его советская власть построила!» Я потрясен и обижен, мне только что исполнилось шесть лет. «Вот и ошибаешься, маленький мой. Он построен до революции, здесь военные покупали одежду, оружие, сапоги». Я потрясен еще больше: «Белые?!» — «Можно и так сказать. Большинство этих людей потом стали белыми». — «А… папа?» Она смущена, я это вижу. «А что папа?» — улыбается, но как-то невсамделишно, странно. «Папа бил белых!» произношу безапелляционно, с детским максимализмом и непреклонностью. Мрачнеет: «Бил… И что же, Сереженька?» У нее севший голос, слезы на глазах. Через много лет я вспомнил этот ничего не значащий разговор и понял: мука. Страшная мука была в ее голосе, глазах. Но тогда… «А то, что я скажу папе!» Господи, я всего лишь ребенок и не сам придумал это. Когда я гуляю в нашем дворе, соседская няня (она возит коляску с маленьким) внушает мне: «Слушай, что твоя Улька бормочет. И эслив что не так — сразу говори отцу! Он у тебя знатный человек, все исделает, как надоть». Но я не сказал и вроде бы все постепенно забылось. А может, Ульяна приучила меня к своим странным речам?
Кажется, я был уже много старше, когда однажды, возвратясь из школы (она располагалась совсем неподалеку, через двор), спросил у матери: «А что было в нашей квартире раньше?» Она улыбнулась (она всегда улыбалась, когда смотрела на меня или разговаривала со мной): «Раньше здесь жил профессор». — «Какой?» Иногда я становлюсь упрямым и стараюсь выяснить все, до конца. Мама знает это и всегда идет мне навстречу. «Понимаешь, этот человек служил на набережной, в университете, еще при царе». — «И что? Что?» Я чувствую тайну, как отказаться от нее? «А после революции он собрал бывших: офицеров, студентов, разных, понимаешь? И они решили сбросить советскую власть. Среди них был известный поэт…» — «А… потом?» Извечный детский вопрос, но я уже угадываю страшную правду. «Их всех арестовала ЧК…» — «Папа?» — перебиваю радостно. Ну, как же, папа — защитник революции, народа, конечно же, он был везде, где шла беспощадная борьба. «Папа тогда… работал не здесь, — голос садится, хрипнет, но мама справляется. — А потом… Ты ведь знаешь, как поступают с врагами?» — «Их убивают!» Это я знаю хорошо, об этом говорят учителя в школе, на уроках. «Их… расстреливают… — эхом отзывается мама. — Ну… Вот и все?»
Нет, не все. Я силюсь соединить, казалось бы, несоединимое. Как же так? Эта квартира принадлежала другим людям. Теперь в ней живем мы с Ульяной, еще здесь живет Циля Моисеевна — она продавщица в кондитерском магазине и часто приносит мне пирожные; и Усманбабаевы здесь живут, «родственники басмачей» — называет их папа. Огромная семья в одной комнате: сам отец семейства Кувондык, его апа Лейла, их семеро детей, мальчик один (он не ходит в школу и по-русски не говорит), остальные — девочки, у них трудные имена, никогда не мог запомнить. Как же так? Ведь у тех, ну, кого… убили, — у них были дети, родственники?
«Тот, кто рядом с врагом и пусть только безразличен, — тот тоже враг! — Губы мамы сжимаются и исчезают, только тоненькая, непримиримая линия, дорога в никуда. — Запомни: с врагами мы поступаем по-вражески!»
Значит, нянька со двора — права?
Первый раз в своей недолгой жизни я в растерянности.
Уля зовет гулять, она только что пришла из магазина с тяжелыми сумками (мама велит покупать «на три дня». Почему именно на «три»? Я спросил, мама ответила невнятно: «Ну… А если что?»). Я догадываюсь (еще без точных слов и формул, по-детски, интуитивно), что Уле хочется отдохнуть, отодвинуть от себя вечные и совсем одинаковые и оттого такие утомительные заботы. Прогулка — это всегда праздник. Для нас обоих. Я быстро натягиваю чулки (один наизнанку, она сразу замечает и переодевает), пальтецо, сшитое неизвестно из чего (помнится, не так давно у мамы было осеннее нечто, со сложным названием, три вечера подряд они с Ульяной по очереди стрекотали на швейной машинке, получилось то, что сейчас на мне), и мы отправляемся. Михайловский сад ближе, он сразу же за красивой церковью, что стоит у канала, но Уля тащит меня дальше, дальше, в милый ее сердцу Летний…
И вот калитка с пиками, и мраморная ваза, и плывет лебедь… И широкая аллея с огромными старинными липами по краям уходит вдаль — так далеко, будто там кончается мир…
