Меня занимает ее пристрастие к Летнему. Почему мы почти никогда не гуляем у Михайловского дворца? Ее влечет только сюда и особенно часто — к памятнику «дедушке Крылову» — так когда-то назвали мне неловко сидящего не то на пне, не то в кресле пожилого волосатого человека, вокруг которого скачут зайцы, прыгают козлы и льстиво изгибают лисы свои бесконечные хвосты. А может, то было мое детское воображение? И звери вокруг баснописца обретались совсем другие? Бог весть…
— Ты здесь потеряла денежки? — спрашиваю, понимая, что для всех взрослых деньги — все!
Она молча качает головой. Она некрасивая, моя нянька, маленького роста, скулы выдаются, подбородок, но глаза у нее такие, такие… Как найти слова? Их и взрослые не находят.
— Глупости, Сережа; деньги — это всего лишь глупости. О деньгах горюют только несовершенные натуры, понимаешь?
Конечно, ничего не понимаю. «Натура», «несовершенная» — что это такое? И, заметив мое недоумевающее лицо, Уля говорит:
— Человек бывает хорошим, добрым, умным, образованным. Или наоборот. Наоборот это и есть «несовершенная натура», понял? Человек, которого я очень любила, был совершенной натурой. Мы сидели на этой скамейке… — Она вытягивает длинную, худую руку в сторону Фонтанки. Там действительно стоит скамейка. Странно…
— А почему мы никогда на ней не сидим?
— Потому что мне больно, мальчик…
На скамейке? Сидеть? Я не спорю. По ее лицу я вижу, что сейчас последует очередной рассказ. Я не понимаю ни смысла, ни сути того, о чем она рассказывает, но ее слова западают в душу, будоражат, тревожат…
Колеса на стыках стучали угрюмо, мигала, угасая, свеча в фонаре. Император стоял у окна, глухая ночь летела мимо, но это понимал только ум, глаза же отказывались верить…
— Так и Россия… — сказал, нервно чиркая спичкой. — Так и Россия. Дергается, гремит, несется куда-то, а на самом деле… — махнул рукой. — Ты испортишь глаза, Аликс. Зачем?
Молча покачала головой. Рукоделие… И в прежние, счастливые дни оно было утешением и забавой, оно приводило в порядок расстроенные нервы после гнетущих взрывов болезни у Маленького; руки скользили по канве, и меланхолия, апатия отступали. Как хорошо…
Стукнула дверь, на пороге комиссар Яковлев, затянут в шинель, папаха, револьвер в желтой кобуре, усики — гвардейский вид. Если бы не черные, курчавящиеся волосы и глаза с известной поволокой — можно было бы и поверить, что в самом деле русской…
Императрица отложила вышивку, подняла вдруг сузившиеся глаза:
— Василий Васильевич, у вас славянское имя, почему?
Пожал плечами:
— Так назвали.
— Но ведь вы — еврей. У вас должно быть другое имя, еврейское, разве я не права?
— Александра Федоровна, меня назвали при рождении, имя обрел в святом крещении. Почему вас так беспокоят евреи?
— О, это так понятно, господин комиссар. Евреи соделали революцию, возразите, если сможете…
Долго молчит, сосредоточенно вглядываясь в лица царственных узников, вдруг сбрасывает папаху, делает шаг к иконе в углу и крестится, крестится, вызывая тревожно-недоуменный взгляд Романовых.
— Видит Бог, я желаю вам добра. Мы прибываем в Екатеринбург через два часа, я, собственно, затем и зашел. Приготовьтесь, соберите вещи.
— Наши люди останутся с нами? — Голос бывшей императрицы дрожит.
— Не знаю. Это не в моей власти. Кстати, о власти… Разве не в вашей власти, государь, было остановить евреев от пагубной устремленности в революцию? Добро и любовь способны многих удержать…
Щелкнул дверной замок.
— Какой странный человек… — произносит Александра Федоровна одними губами.
Император не отвечает. Он прижался лбом к стеклу, за которым тьма.
— Ты была знакома! — какая удивительная догадка…
Кивает, и волосы рассыпаются, грустная улыбка.
— Да. Ты умненький мальчик, Серж, ты догадался. А знаешь, этот Василий Васильевич на самом деле хотел спасти царя и его семью… Так странно, правда? Но ему не позволили…
— Уля… А кто он был на самом деле?
— Он? — улыбается совсем не весело. — Он бандит был. Грабил банки. Кассы. Деньги были очень нужны…
— Ему? Чтобы стать богатым?
— Другим. Чтобы богатыми стали все. Была когда-то такая странная мечта…
Как и всегда, она просит никому не рассказывать. «Ты ведь не хочешь, чтобы мы простились? Навсегда?» Эта фраза, которую она повторяет каждый раз, — эти ужасные слова заставляют меня реветь белугой. Ей доставляет удовольствие утешать меня, вытирать мне слезы и нос и гладить по голове напоследок.
Эти рассказы стали частью моей жизни. Казалось, минует время, появятся другие дела и заботы — школа, друзья, но — нет. Словно кто-то посторонний и властный вошел в меня и стал мною самим. Я никогда не проронил ни слова, никому: родителям, товарищам, даже самым близким друзьям. Обет молчания. Но пришел день, и прошлое настигло меня. Об этом — позже.
