Декабрь, метет за окном, ангел с крестом на площади Урицкого исчез в пелене, я мысленно называю ее погребальной. Сегодня мне исполнилось пятнадцать лет (весьма торжественная дата), с утра мама и Ульяна хлопочут на кухне, будет много гостей: школьные товарищи, друзья родителей. И вдруг все омрачается. В углу, около дивана, я нахожу закостеневшее тельце нашей кошки Феклы. Она появилась у нас, когда я был кричащим существом красного цвета и не умолкал ни на мгновение, измучив донельзя и маму, и отца, и Ульяну — больше всех. Мама родила меня в трескучий декабрьский мороз 1924 года, в клинике Военно-медицинской академии на Выборгской стороне, никаких празднеств по этому случаю не состоялось — отец был в очередной командировке, мама едва дышала, одна Ульяна, рассказывали мне позже, радовалась, как девочка, подбрасывая меня, ревущего, к потолку и убаюкивая после этого — видимо, по модной тогда системе «холодного-горячего». И вот кошка. Ульяна воет дурным голосом в углу как простая деревенская баба (в ней вдруг возникла в последнее время некая опрощенность), мама растерянно мечется по комнате. «Да что ты, Уля, Улечка, опомнись, это всего лишь кошка…» И вдруг Уля приходит в себя: «Нина Степановна, вы одевайтесь, пожалуйста, я сейчас пойду к Николаю Федоровичу (это наш дворник, мысленно констатирую я, не понимая, что могло понадобиться от него Ульяне), Серж… Сережа, ты заверни… Феклушу в наволочку, мама даст, обвяжи веревочкой и тоже спускайся, я буду внизу». Сумасшедший дом… «Уля, но ведь день рождения…» — лепечу жалобно, она простреливает меня насквозь холодно-удивленным взглядом: «Да. Но Фекла умерла. Это пока важнее». Мама молча начинает собираться. Я упаковываю кошку как велено. Нельзя сказать, чтобы я ее не любил — нет. Я общался с нею, держал на руках, гладил и играл, но вот такого, как у нянечки, религиозного к ней отношения у меня, ей-богу, не было. Какая она стала тяжелая, твердая, чужая…
Спускаемся вниз, не проронив ни слова, Уля уже стоит у дверей парадного с лопатой в руке (вот зачем ей понадобился Николай Федорович), бросает непререкаемо-отчужденно: «Серж! Ты остаешься встречать гостей. Мы с мамой идем в Михайловский, я знаю там место… Там и похороним». Обе уходят, мама успевает бросить мне чуть ироничный взгляд: «Бог с ней…»
Одеваюсь и «крадче» (словечко нашей школьной уборщицы) устремляюсь следом. Они идут торопливо, молча и вдруг сворачивают во двор направо. Я знаю этот путь, Уля мне показывала. Этой кривой дорожкой убегали от филеров Охранного «рэвольцьионэры» (когда Ульяна произносит это слово — у нее каменеет лицо и исчезают глаза). Я не отстаю, иду шагах в десяти позади, но они, верно, думают о своем и меня не замечают.
Набережная, на другой стороне, за прозрачным парапетом — храм Воскресения Христова, Спас на Крови. Сейчас мама и Уля обогнут его и окажутся в Михайловском саду. Выкопают ямку, и Фекла закончит свой земной путь…
Но они останавливаются, и я слышу:
— У Него открыты глаза. Ты, наверное, не обращала внимания…
— И что? — Мама не любит разговоры о религии и начинает сердиться, я это чувствую. «У Него»… Это Уля о Распятом, о Христе. Хм… Я тоже никогда не обращал внимания.
— Там, где теперь крест, — там взорвалась бомба под ногами Александра II… А где стоим мы с тобою… Здесь стояла Софья Перовская. Ее повесили.
— Ульяна… — Мама начинает говорить скрипучим, как несмазанное колесо, голосом. — И что, что?!
— Ничего. Совершился Промысел. Разве не понятно?
— Рыбный, что ли? — усмехается мама. Ее усмешка — скорее, ухмылка, и мне это неприятно. Мне мерзко это, и я ничего, ничего не могу с собою поделать…
— Божий, Нина. Идем.
— Тебя посадят. Рано или поздно. Остерегись! Я желаю тебе добра!
— И я — тебе. Оттого и говорю. Об этом. Ах, Нина, Нина… Никогда не поздно понять. И, поняв, стать другим.
— Ты… Ты сумасшедшая, вот и все! Что будет с Сергеем…
— Он искупит твои грехи. И грехи отца.
Они уходят. А мои бедные ноги приросли к плитам тротуара. Я не могу ими пошевелить… На душе скребут кошки (что за идиотская ассоциация?). И вдруг понимаю: не будет дня рождения. Нечто тяжелое и непоправимое стучится в нашу дверь. Возвращаюсь домой, из черной тарелки радио льются военные марши и песни времен Гражданской войны. Чеканный голос сообщает о нападении Финляндии. «На кого они замахнулись?!» — с трагическим пафосом произносит диктор, и я понимаю: война… И еще понимаю: новая командировка отца. Она связана с этим сообщением по радио, связана, вот и все! Кто бы не говорил…
Откуда такая уверенность, такой мрак? Не знаю… В дверях раздается омерзительно лающий звонок (отец давно собирался его заменить, но возражала Циля Моисеевна, звонок ей нравился). Открываю, в сумраке лестничной площадки (домоуправ экономит, лампочки самые ничтожные) несколько человек в штатском, один в форме.
— Вы Сергей Дерябин?
— Да, это я… — отвечаю с недоумением (а кошки уже не скребут — дерут по живому, и льется кровь), — а в чем дело, товарищ?
