Я расчувствовался. Новый, только что принесенный из магазина модный костюм. Ботинки без шнурков (их называют древним словом «туфли» — если, конечно, речь идет о мужской обуви), рубашка, галстук — и все это первый раз в жизни. Трудно удержаться от неясных мечтаний (вспоминаю: историчка с чувством обличила Николая II, рассказав, как неуч император принимал депутацию и назвал ее просьбы «бессмысленными мечтаниями». Так-де по-русски сказать нельзя). Неясные, бессмысленные… Фиг его знает… Лена, чертов Федорчук — тоже приглашен, еще куча ребят и девочек, многих я даже не знаю, как жаль. Жаль, что не вдвоем мы будем с милой, чудной Леночкой (мне становится стыдно. Что за офицерский жаргон. Надобно еще и «душку» употребить — и будет аллес гут! Что я за идиот…).
Собираюсь, охорашиваюсь перед зеркалом. Старинное трюмо красного дерева, осталось еще от господина профессора, врага народа и революции. Ульяна подходит, любовно причесывает мне вихор. Мама улыбается: «Ты так похож на папу. Ты такой…» — «Не порть ребенка! — вмешивается Уля. Мальчик как мальчик. Поверь, Нина: если девочки падают ниц — мальчик дурён! Никаких восторгов! Не терплю!»
И я отправляюсь. Все, как во сне. Шум, гам, Лена в светлом шуршащем платье, серьги сверкают, прическа… Сроду такой не видел. Хвост архивных юношей из Ленинградского учительского, с Малой Посадской. Носы до потолка, мы все для них мелюзга и недоучки. Сажусь в дальний угол — бог с ними со всеми, все равно Лене не до меня. Федорчук (с недоумением замечаю, что его комсомольская форма один в один как у гитлерюгенда — видел недавно в кино) все время вылезает вперед и стремится стать центром внимания. Наглость всегда в почете, старая истина. Наш вождь лихо прыгает на стул:
— Товарищи! В Новый год, веселясь и радуясь нашей общей счастливой жизни, мы все обязаны помнить о товарищах, которые остаются в холодных застенках диктатуры!
Воцаряется тишина. Мгновенно побелевшие, растерянные лица. Дурак вождь сморозил в свойственном себе ключе: ему бы два-три точных слова — и никаких сомнений. А так — двусмысленность и опасная! Это все понимают. Но Федорчук — вожак, он якшается не только с комсомольским начальством. Не моргнув глазом, нисколько не смущаясь, он продолжает:
— Оголтелой буржуазной диктатуры, товарищи! — И запевает громко, фальшиво, омерзительно-истеричным фальцетом: — Товарищи в тюрьмах! В застенках холодных! Мы с вами! Мы с вами! Мы с вами! Хоть нет вас в колоннах!
Все подхватывают. Я вглядываюсь в одухотворенные, нет — обезумевшие лица, я многих знаю и — не узнаю. Кто-то трогает меня за руку. Оглядываюсь: Лена с мертвым лицом стоит рядом. Губы сомкнуты. Глаза потухли.
— Тебе нравится? — Она не смотрит на меня, и я понимаю: не хочет смутить. А если я отвечу «да»?
Но я отрицательно качаю головой.
— Пойдем в другую комнату.
— Пойдем.
И мы уходим. А они поют, это пение будто пронзает стены, от него не скрыться. «Марш левой! Два-три! Марш левой! Два-три! Встань в ряды, товарищ, к нам…»
— Ты, наверное, подумал, что Федька оговорился? Я видела, как все испугались… — Неприкрытое презрение звучит в ее голосе.
— Лена… Этого дурачка никто не знает. Извини. Испугались, правильно. Ты ведь понимаешь: выходка — если бы это была выходка — не могла остаться незамеченной.
— Ты, кажется, хочешь стать чекистом?
— Чекистом был мой отец. Он погиб.
— И ты веришь, что методами ЧК можно изменить мир?
Теперь уже не презрение. Это ненависть. И какая…
— Философ говорит, что мир — самоорганизующая сущность (эту фразу я услыхал, когда у нас отмечали праздник 1 мая. Кто-то из гостей ее произнес, она вызвала много споров и очень мне понравилась). Его не надобно менять. Ему нужно только помочь. В этом функция НКВД… — Хорошая мысль. Ее сочинил я сам и только что. Влияние красивой девочки…
— Что?! — И вдруг она заливается лающим хохотом. Я вижу, что остановиться не может, и вот, уже не смеется, а кашляет, словно больна чахоткой. Как она некрасива…
— Разве это… смешно? — спрашиваю осторожно.
Она перестает кашлять.
— Смешно? Ты так глуп? Непохоже… Это не смешно. Это страшно. В одной из своих речей Гиммлер, начальник Управления имперской безопасности, изрек: «Германия болеет. Гестапо ее вылечит». Что скажешь?
— Это случайное совпадение. По существу же…
— Это не случайное совпадение, Серж… (откуда она знает?) Это совпадение… идей.
Ее нужно отвлечь. Иначе она возненавидит меня.
— А… где твои родители? Ты одна встречаешь Новый год?
Хмурится:
— Папа уехал… в командировку. Я жду его… со дня на день.
— А… мама?
— Нет. Моей родной мамы. — Ее глаза стекленеют.
— Как это?
— Поговорим о другом…
