Не знаю. Я ничего не знаю о женщинах. Мама. Три учительницы. Соседки. Те, кто ходит по улицам. Сидят в кино. Они все безразличны мне. Как, впрочем, и все мои одноклассницы. Противные, писклявые голоса, всегда капризный тон, такое впечатление, что им все не то должны, не то пребывают в вечном обмороке от их внешности и косичек с бантиками.
Не то у Лены. Длинные вьющиеся волосы. Всегда модное платье (пусть платьице — во всяком случае оно резко отличается от юбок и кофточек всех остальных. Чулки в резинку, ужимки, прыжки, чушь и больше ничего), всегда неуловимый… Запах? Нет. Запах исходит от рыбы или от урны. От Лены веет… Вот: именно «веет» древними поверьями и чем-то еще, неуловимым, волнующим. Здесь целая история…
Я учился в шестом классе, когда однажды отправился погулять на Марсово поле (я никогда там не гулял и не гуляю, от этого места исходит тихий, невнятный ужас) с одной-единственной целью: скрыться от родителей. Тогда случился один из немногих в нашей жизни «грандиозных скандалов» (мамино определение). Я попросил отца вырезать мне из доски саблю — с рукоятью и перекрестием, гардой. Отец трудолюбиво строгал часа два, сабля вышла на удивление: обоюдоострая, с витой рукоятью, — заглядение. Но я просил с гардой. Отец долго уверял меня, что с этой самой гардой оружие делали очень-очень давно. «Тебе же для игры с ребятами? Значит, нужна современная шашка!» — ему казалось, что он убедил меня. Я же швырнул поделку под диван и убежал…
Тогда-то я впервые и увидел Лену. Она шла рядом с молодой, хорошо одетой женщиной, очень красивой, с тонким, надменным лицом. Но Лена… Никогда раньше не видел таких… Она была стройная, хрупкая, в удивительном платье с оборками, а как она разговаривала! «Тетя Вера, вы огорчили меня…» — «Оставь, дитя мое, глупости. Не вникай». — «Я не могу не вникать!» — «Но это касается только взрослых!» — «Я уже взрослая, тетя Вера. И моя душа болит…» Они заметили, что я прислушиваюсь, и торопливо ушли. Я часто вспоминал об этой девочке, и вот — в девятом классе она появилась, как фея из сна…
Я мучился. Я страдал. Нет, не о юношеской влюбленности идет речь. Я еще не знал, что это такое. Просто меня угнетало: почему? Почему она пригласила именно меня? Выбрала из целого класса, школы, может быть… Я не красавец. Я обыкновенен до невозможности. Среди толпы меня нельзя выделить, заметить. Но Лена заметила…
Ночью проснулся, что-то беспокоило. Со мной случается иногда: туманные образы, неясные мысли, понять нельзя, но не спится. Переходный возраст так объясняют взрослые. Возможно. Вот и теперь — спать не могу, и так ясно-ясно: грязный, будто мука, перемешанная с землей, снег за окном автобуса — это когда ехали на кладбище — и землистые лица окружающих. И гроб, гроб, огромный, бордовый, закрытый наглухо. Что случилось с отцом?
Ульяна теперь спит в комнате родителей, маме страшно одной. Тихо встаю, иду к дверям, створка ползет бесшумно, и вдруг вижу черный силуэт на фоне светлеющего окна. Это Ульяна, она стоит, прислонившись лбом к стеклу, на плечах пуховой платок, подарок отца на день рождения, он у няньки в августе, 19-го числа, на Яблочный Спас, как она называет этот день. Осторожно дотрагиваюсь до ее руки, она медленно поворачивается:
— Ты? Не спится?
— Не спится, няня… — отвечаю из «Онегина».
Она улыбается.
— Пойдем к тебе. Маму разбудим…
Возвращаемся, она садится в старое кресло у окна, пристально смотрит.
— Няня, что случилось с отцом?
Долго молчит.
— Ты взрослый?
— Да.
— Хорошо. Я думаю, что тело изуродовано настолько, что они не посмели его показать. А может быть, и еще страшнее: тела в гробу нет.
Мне кажется, что я медленно лечу из окна на уличную булыгу.
— Это же невозможно…
— Это возможно. Я не знаю, что случилось на самом деле, но, заметь, они не хотели привлекать внимания: ни знамени, ни почетного караула, ни салюта! А ведь это все положено по воинскому ритуалу!
Положено. Я знаю. Как она беспощадна, моя нянька, как бескомпромиссна.
— Послушай… — встает, подходит ко мне, — ты спросил, я ответила. Но на самом деле это все равно. Папы нет, и я молю Господа, чтобы он простил грехи раба Божьего Алексия — вольные и невольные. Молись и ты.
— Но… Я неверующий, няня?
— Все равно, молись, — требует она непререкаемо. — Молись. Я знаю, у тебя с покойным Алексеем Ивановичем было решено: после десятого класса ты идешь в… — И вдруг я чувствую, как у нее что-то застревает в горле или будто застревает, она умолкает и с трудом пытается вытолкнуть, видимо, очень страшные — это видно по лицу, глазам — слова. — … школу НКВД. Не спорь, не отнекивайся…
— Я не собираюсь отнекиваться. Да. Это решено. Не мною, ты знаешь. Что касается меня… Няня, сомнения мучат. Странные и тяжелые…
— Еще бы, Сережа, еще бы… — произносит с грустной усмешкой. — Что ж… Подумай, мальчик. Взвесь все «за» и «против». Остаться человеком вопреки всему и несмотря ни на что — вот решительно главная задача.
Я прижимаюсь к ней, ее шершавая ладонь касается моего лба; как успокоительно, как благостно ее прикосновение…
