– Лиля Юрьевна! Ах, Лиля Юрьевна! Я так мечтал с вами познакомиться! Как я жалел мальчишкой, что вы ушли и не подарили мне счастья общения с вами! И вот, наконец! Лиля Юрьевна! Слышите ли вы нас, грешных?!
– Слышу, – со смешком произнес довольно скрипучий старческий голос. Почему именно его выбрала в своей палитре актриса Сашенька Шарова, бог весть. Может, сыграла роль обычная женская ревность – или девушка прочитала в Википедии, что Лиля скончалась в возрасте восьмидесяти шести лет, и решила обыграть сей факт.
– Скажите, Лиля Юрьевна, встретились ли вы там, в лучшем из миров, со своим Володичкой, своим Щеном?
Раздался короткий предупреждающий звуковой сигнал, и актриса проговорила в микрофон от имени героини:
– Сожалею, но мы не можем обсуждать обстоятельства нашего пребывания здесь.
– Увы, Лиля Юрьевна, у нас очень мало времени, – заторопился ведущий, – поэтому позвольте задать главный вопрос сегодняшней передачи: а вы любили Владимира Владимировича? Маяковского, я имею в виду?
Спустя паузу, в течение которой стенографистка переписывала вопрос на аппаратуре, а актриса осмысляла ответ Лили, по трансляции наконец раздалось чрезвычайно скептическое:
– Да, я смотрю, вы недалеко ушли от своих советских предшественников! Вопросы любви решаете на общем собрании, голосованием.
– Вот молодец бабка! – прошептал со своего места продюсер. – Отбрила.
– И все-таки, Лиля Юрьевна, – настаивал Корифейчик. – Да или нет? Любили Володичку или?.. Ведь все мы знаем, что вы, духи, не умеете лгать.
– У меня было много мужчин, – мечтательно проговорила (голосом актрисы) героиня. – Они все были очень разные, но очень яркие. Я, собственно, таких и выбирала: чтобы был нескучный и своеобычный. Но Володичка из них из всех был самый запоминающийся.
Однако ведущий гнул свою линию:
– Можете ли вы сказать определенно: да или нет?
Брик произнесла ледяным тоном:
– А вы, милостивый государь, по-моему, дурак. Я ведь вам все ответила.
Продюсер беззвучно захлопал в ладоши, а режиссер поднял вверх оба больших пальца и пробормотал: «Браво, Лиля!» И тут связь оборвалась.
Отповедь Лили ничуть не сбила тон ведущего. Программа по-прежнему неслась на всех парах. Теперь она слегка подвинулась в сторону криминальщины: сам ли убил себя великий поэт или ему в этом помогли? «Маузер» ему подарил чекист Агранов; он же почему-то первым оказался возле тела поэта и зачем-то фотографировал его; он же, как и другие чекисты, был завсегдатаем салона у Бриков.
– В конце концов, – патетически воскликнул Корифейчик и даже перешел на латынь: «Вокс попули – вокс дэи», или «Глас народа – глас Божий». И не случайно все-таки четырнадцать процентов нашей аудитории полагают, что Маяковскому помогли уйти из жизни. Но, с другой стороны, была ли у советской власти необходимость убивать великого поэта?
Иван Соломонович сделал многозначительную паузу и произнес торжественным тоном:
– Совсем скоро мы сами спросим об этом у Владимира Владимировича. После небольшой рекламной паузы, которая пройдет быстро. Оставайтесь с нами!
Дальше все произошло как в случае с Лилей: техники установили связь, и раздался духоподъемный, близкий к восторженному, речитатив Корифейчика:
– Мне сообщают, что на прямую связь с нами только что вышел, – пауза, напыщенность достигла предела, – САМ! – торжественная пауза. – Владимир Владимирович! Маяковский! Встречайте!
Зал – даже те, кто поэта на дух не переносил или не прочитал у него ни единой строчки, разразился воплями радости и бешеными аплодисментами.
– Владим Владимыч! – возопил ведущий. – Вы слышите меня?!
Откуда-то из поднебесья донесся глухой голос поэта – то есть, точнее, артиста Волосина, подражающего поэту:
– Слышу.
– Владим Владимыч, только один, но очень важный для нас вопрос. Скажите, вы сами нажали на курок того револьвера, в своей комнате на Лубянке, в то апрельское утро? Или вам, кхм, помогли?
Воцарилась пауза. Зрители и все участники – да и циничные продюсер с режиссером, не говоря уж об Остужеве, – затаили дыхание. И, наконец, трибун революции изрек. Говорил он не совсем по теме, и голос его был печален.
– Я-то думал, что вы там, в будущем – Фосфорические женщины. А вы тут все – клопы!
Если Корифейчик и растерялся, то всего на одну минуту. Начитанный человек, он вопросил:
– Вы имеете в виду свои пьесы «Баня» и «Клоп»? Где Фосфорическая женщина является из будущего, когда победил коммунизм? А мы тут все, как ваш герой, клоп Присыпкин? Вы на это намекаете?
Поэт загремел:
– Намеки – оружие белогвардейцев! Имею привычку говорить с большевицкой прямотой! Что, дорогие мои? Значит, никакой коммуны вы там не достигли?! И у вас восторжествовали мещане и канарейки?!
– Вместо канареек у нас теперь восьмые айфоны и соцсети! – пискнул Иван Соломонович. – Но вернемся к вам, дорогой Владим Владимыч! Вы не жалеете, что столь рано ушли из жизни? Да еще по своей воле?
– Да если б я увидел вашу скользкую рожу – застрелился еще раньше! – пророкотал поэт и немедленно отключился.
