Теперь Уэнделл в роли священника. Уэнделл — духовное лицо и наслаждается приятным теплым вечером. Отец Дуглас Дэли из Тампы — такой подписал регистрационную карточку в отеле «Нордик», — прихрамывая из-за старой «раны», в конце часа пик идет по переполненным людьми тротуарам. Рыжевато-коричневый плащ расстегнут, чтобы выглядывал воротничок священника. Удлиненные бачки, коричневые контактные линзы, фальшивая бородка, парик, какие были в моде лет пять назад за пределами Нью-Йорка, особенно на юге.
Очередной дипломат, потертый, лилового цвета. В нем предметы, необходимые Уэнделлу, чтобы отправить на тот свет мистера Эйдена Прайса.
«Прошлой ночью я боялся, что страх существенно осложняет дело, но, кажется, воспоминания отвлекают меня. Иногда они настолько сильны, что мне почти физически приходится отталкивать их. Вот убийца, которого ищет весь город, и из-за такого-то я волновался? Чего ради беспокоился, как бы не испортить дела? Зачем подробно изучал, как буду выбираться из офиса на тридцать восьмом этаже после убийства босса?»
Он останавливается у газетного киоска, смотрит на специальный выпуск «Нью-Йорк пост» с заголовком на первой странице «Кто следующий?» и вдруг мысленно слышит бас:
— Уэнделл?
— Папа…
Уэнделл видит Скотта Ная в грязной куртке, грубых ботинках и замызганных джинсах, чувствует запах дизельного топлива — таким был отец каждое утро, грузно входя в кухню.
— У тебя усталый вид, папа.
— Это хорошая усталость — работал в поте лица.
Скотт целует маму и валится в кресло у обеденного стола. Ставит рядом спортивную сумку с эмблемой профсоюза транспортных рабочих — там его каска и оранжевая куртка.
— Где твой табель, приятель?
Скотт сладкоречивый. Скотт из грозных мускулов и сплющенного лица, над которым как скульптор потрудился боксер-любитель среднего веса в ходе шести матчей за приз «Золотая перчатка» — пик несостоявшейся карьеры. Каштановый чуб все еще по-ребячески странно свисает над дневником — наглядной историей наказаний. Довольный человек в домашней обстановке, он сохраняет в приличном виде подземный город, когда миллионы жителей спят: стирает граффити со стен пешеходных туннелей, рассыпает крысиный яд вдоль линии подземки Флэшинг, смывает шлангом грязь, оставшуюся на платформах за день от четырех миллионов ног на «Таймс-сквер», «Гранд-Сентрал», «125-й улице».
— «Отлично» по математике. И по английскому тоже, Уэнделл!
— Я старался учиться как надо — ты так говоришь, папа.
— Учителя сбиваются с ног ради тебя. Они для меня настоящие герои. И я горжусь тобой!
Уэнделл ест ложкой кукурузные хлопья, Скотт читает «Нью-Йорк таймс», а Мэри печет оладьи из овсяной муки с корицей — оладьи на молоке и масле, да еще с поджаристым беконом. Уэнделл ставит большой стакан с двумя ручками, а Скотт тычет пальцем в газету, благоговейно, слово в слово, следя за новостями.
— Хороший гражданин каждый день читает газету.
Он обращает внимание на каждую статью о муниципальных рабочих — водителях автобусов, пожарных.
— Папа, по телевизору какой-то человек назвал городских рабочих лентяями.
— Значит, он никогда не чистил туннель в два часа ночи…
…Теперь Уэнделл стоит возле Бруклин-колледжа, чуть придвинувшись поленте времени вперед из детства… Дети, стремящиеся получить степени МВА, дети, мечтающие о «БМВ» и домиках на пляже. Дети, стремящиеся стать актерами и представляющие, как они получают «Оскара» или в крайнем случае «Тони». Журналистика для злопамятных, гуманитарные науки для стеснительных. «Я хочу поступить в „Корпус мира“», — думает Уэнделл… «Корпус мира» означает пару лет за границей, и Уэнделл влюбляется в девушку. Это она в его комнате однажды ночью предлагает: «Почему бы тебе не преподавать, Делл? Ты же любишь детей»…
…Теперь — события шестилетней давности, и доктор Филипп Халл обращается к бурному собранию отдела образования, а тем временем Уэнделл делает снимки разбушевавшейся аудитории. Халл торжественно заявляет:
— Прогнозируется увеличение населения на восточном побережье Манхэттена, и потому мы советуем продолжать данную строительную программу. Обслуживание зданий в Бруклине останется неизменным. Вероятно, здесь надо вести строительные работы.
Председатель добавляет с неопровержимой уверенностью:
— Эти самоочевидные цифры являются основой наших решений.
«Нет, ни за что не вычислить, какой проект выбросят. А как насчет качества здания? Освещения? Детей, которым нужна помощь?» — думает Уэнделл.
— Филипп Халл непременно ответит на несколько вопросов, — холодно говорит председатель.
Уэнделлу Халл кажется дружелюбным, открытым и, возможно, рассудительным. Или Уэнделл так думает.
Поражаясь себе, он становится в очередь, чтобы задать вопрос, и мысленно формулирует свои замечания, в то время как первый человек спрашивает, нельзя ли вернуть обратно в список ремонт котельной в школе Джона Джея в Бруклине.
— Я не принимаю окончательного решения, а только советую, — сочувственно говорит Халл и обращается к женщине:
— Из-за этого ужасного падения прибыли Уолл-стрит истощаются, налоговые средства истощаются, все должны чем-то жертвовать.
