– Ее беда была в том, что отец слишком ее любил. После рождения наследника это стало особенно заметно. Все внимание, самые дорогие подарки, самые долгие разговоры, все доставалось ей. И разумеется, для остального гарема это не оставалось незамеченным. Ревность разъедала его изнутри, буквально разбирала на кусочки. Она никогда не уходит, кто бы ни был хозяином и любимцем. Это ты уже и на своей шкуре испытала.
– Ее травили?
– О, еще как. Чего они только не делали. Отец даже охранников под ее дверь ставил, но и их умудрялись как-то обманывать, подкупать. Все время, пока я рос, эта война не прекращалась, лишь затихала на время, потом разгоралась вновь. У матери не было подруг в гареме, ее даже служанки как-то сторонились. В последние годы ожоги и синяки у нее стали появляться все чаще. Она их прятала от отца за длинными рукавами, шалями, потому что когда он их находил, начинался замкнутый круг: отец жестоко наказывает виновных, а в ответ все больше и больше ненависти выплескивается на мать. Я не знаю, как другие наложницы подбирали ключи от ее комнаты, чем угрожали. Становясь старше, я вообще проводил с матерью все меньше времени, может, потому что мне было попросту стыдно ей в глаза посмотреть. Слышал, как она плакала по ночам, просила не говорить об этом отцу, и я молчал. Она понимала, что это все бесполезно, оттого и не хотела его тревожить. Чокнутая альтруистка, до последнего думала только о других. Я двадцать восемь лет на свете живу, и видел только одного человека с душой, как у нее.
Элен? Элен, которой тоже больше нет с нами. Печально, что у него в жизни все именно так сложилось.
Кэри замолчал. По голосу слышно было, что ему со временем все тяжелее становится продолжать. История, полная мрака и одиночества, и такой беспроглядной сырой тоски, от которой душу сводит, словно ее сдавило железным прессом.
Я сидела в углу дивана, потерянная, притихшая, и думала, что если он не продолжит, то я даже не заикнусь о том, чтобы его попросить. Но Кэри продолжил:
– Все к этому шло. Я не понимаю, как она выдержала столько лет в страхе и одиночестве, но даже самые сильные рано или поздно ломаются, наверное. В один день она просто исчезла из поместья – кто-то из наложниц помог, должно быть. Ее нашли только на следующий день, выяснилось, что она бросилась с обрыва в море, разбилась о скалы. Ее хоронили в закрытом гробу, так что было даже толком не попрощаться. Когда она умерла, мне было тринадцать. Я видел, как страдал отец, и во всем винил ее. Он ведь почти всю свою последующую жизнь не мог оправиться от того, что случилось, любил ее, как сумасшедший. И я тогда откровенно не понимал, как она решилась причинить нам столько боли. Но, становясь старше, начинаешь иначе смотреть на вещи. Отец потом говорил, что все бы сделал, лишь бы этого не случилось, и в его власти действительно было многое. Наверное, он мог бы найти какой-то способ все исправить, если бы захотел. Но он предпочел иначе. В общем, сложно все это, Кику.
Ланкмиллер сел рядом и запрокинул голову к потолку. К тому времени, как он закончил говорить, на сковородке уже что-то мирно скворчало. Солнце теперь освещало западную половину дома, и на кухне немного потемнело, хотя теплые пурпурные лучи еще доставали сюда, лизали столешницу и краешек паркета у самой двери. Я вдруг приникла к мучителю, обнимая его так крепко, что перехватывало дыхание.
– Прости меня, не стоило, наверное, об этом спрашивать, – пробормотала в его рубашку едва слушающимися губами.
Я обнимаю его так сильно, а в голове царит несусветный кавардак и одна только вразумительная мысль: что ты, черт тебя подери, творишь? Даже если у него вдруг развязался язык, даже если он тебе разом выложил все, о чем ты спросила, вряд ли он будет счастлив оттого, что ты теперь виснешь на нем, как клещ.
Что на меня нашло? Я же черт нелюдимый, я же никогда…
Опомнившись, отскочила от мучителя резко, словно ошпаренная, чувствуя, что кожа на затылке действительно вскипает. Я даже смотреть на Ланкмиллера боялась. Зато знала, что он на меня смотрит. Изучает глазами в своей обычной цепкой пронизывающей манере. У меня дрожали пальцы, и если бы их можно было спрятать куда-то с глаз…
– Иди сюда, – Кэри сам привлек меня к себе, и я без малейшего сопротивления подалась навстречу. – Я не так часто об этом говорю, но дело тут не в болезненности воспоминаний, просто это… довольно личное. Мне дорого каждое воспоминание о ней, я ничего не хочу забывать, что бы там ни было, сколько бы боли ни причиняло. Все в порядке, расслабься, ты же хотела знать?
Я-то хотела, но понятия не имею, что теперь делать мне с этим знанием. Как поступить с почти безграничным доверием, оказанным мне так бесхитростно и внезапно. Кэри медленно перебирал мои волосы и гладил по голове.
Не знаю, откуда вдруг во мне столько всего взялось. Я ведь не могу понимать, что он чувствует, никогда в жизни не теряла кого-то по-настоящему дорогого.
Может, потому что у меня никогда никого не было.
