Если молиться, то только Дьяволу, который оставил Николь, забрав с собой решительность и оправданную жестокость. Он толкнул человека на безумства, напитав душу страхом за свою жалкую жизнь и отошел на шаг назад, наблюдая со стороны. В Сердце Николь не было слепой верности к Господину, ради которого можно было шагнуть вперед, не задумываясь о том, что будет дальше. Самида и Арни не выблевывали из себя внутренности, потому что были хорошими рабами с закрытыми глазами.
— Я вижу вас, — Николь распрямилась и зло вытерла рот, глядя на Августино.
— Мы тебя тоже, золотце, — вампир скривил подкрашенные губы.
— Нет, сукины дети, — она ткнула пальцем в тени за их спинами, — я вижу вас.
Августино обернулся и вскинул бровь:
— Обезумела, — он вздохнул и ласково посмотрел в лицо, искаженное ненавистью, — бывает.
— Это не вы боитесь солнца, — она скинула капюшон с головы. Ей было жарко, несмотря на прохладу и иней на травинках, — а эта тварь, что сидит внутри вас.
— Августино, — старик зло ударил носок его туфель тростью, — в следующий раз хорошенько подумай, прежде чем спасать прелестных блондинок.
— У меня к ним слабость, — фыркнул вампир, с интересом наблюдая, как Николь, вместо того, чтобы бежать от страха прочь, сердито направилась к другим вампирам, вглядываясь в их тени, — но это совсем дурная.
— Зато весело, — старик заковылял за Николь, — может, ты передумаешь, дитя?
— Усугубляй, — она наступала на червей под ногами, повторяя совет отца, — и шагай со страхом вперед
— Иногда полезно подвергать слова родителей сомнению, — раздосадовано бросил Лоренцо, — кем был твой отец?
— Домохозяином, — Августино закатил глаза.
— Это он хотел, чтобы все так думали, — Лоренцо ощерился на вампира, — слишком приторно — домик на берегу моря, красавица жена и милая дочурка! — он опять ударил тростью Августина по ноге, — обычно так живут люди, у которых за спиной страшное и жестокое прошлое.
— На него не было ничего, — Августино зарычал, отпихивая трость.
— Он придурочную дочь воспитал, — старик вскинул руку в сторону Николь, которая обходила удивленных вампиров и оглядывала их с головы до ног, как чудных экспонатов.
— Родилась такой, — Августино скривился, — ты бы видел ее родную кровь, Лоренцо. Там мрази похуже любого вампира. Без стыда и совести, ничего святого, истинная личина всех смертных грехов.
— Убить ее и все, — Лоренцо остановился и пожевал губы, — чую, я с ней дерьма хлебну по самое не хочу.
Он с хрипом выдохнул
— Но не всегда же трюфели жрать, — Лоренцо сжал серебряную медвежью голову, борясь с демоном в груди, — и вино пить, надо и говнеца навернуть, — он поднял обезображенное лицо к Августино, — особенно тебе, пупсик.
Николь тонула в помешательстве и жутких галлюцинациях. Безумие нагнало ее и погрузило ядовитые клыки в воспаленный мозг. Долгоиграющий кошмар достиг своего апофеоза, как перед пробуждением ото сна. Черви, жуки копошились под хихикающими над смешной блондинкой вампирами и лезли под плащи, чтобы слиться с каждым Высшим, чья кровь была отравлена. Чьи-то ноги утопали в черной живой нефти по щиколотки, и когда Николь подняла глаза, то уставилась на улыбчивого Амедея, который убивает влюбленных в него женщин под полной луной.
— Душечка, — послышался бархатный голос Альбертины, которая трясла за плечо оцепеневшую Николь, — тебе дурно?
К алому краю плаща вампирши прицепились омерзительные пиявки, которые висели трепещущей бахромой.
— Я вижу отвратительные вещи, — Николь зажмурилась и тут же распахнула глаза, — вглядываясь в фарфоровое лицо Альбертины.
— Такое бывает, — женщина хохотнула, — когда нервничаешь. У тебя сегодня важная ночь. Некоторые всю дорогу рыдают.
— Хватит болтовни, — Лоренцо дернул фамильярку за рукав, — соберись, дитя, самое сложное впереди.
Вампиры обступили Николь и Лоренцо плотным кольцом, и гадкие живые нити и их тени слились в единое целое. Паутина поползла к ногам Лоренцо, потому что он был один из слуг Вечной Тьмы, о которой люди позабыли под Светом молодого Бога. Кто-то, чье лицо было скрыто под капюшоном протянул кубок из серебра с прожилками горного хрусталя, который мягко переливался холодными отблесками в лунном свете, и изогнутый кинжал с въевшейся в лезвие черной плесенью.
— Они увидят твою боль, — Лоренцо неуклюже зажал трость между ногами и взял кривой ритуальный нож из рук своего соратника, глядя в лицо молчаливой Николь, — услышать твои крики, которые были моими.
— Поэтому, золотце, — сахарно протянул со стороны Августино, — я готов тебя спасти, в очередной раз.
Николь обернулась, и мужчина ласково улыбнулся:
— Выпьешь моей крови, — вампир сделал небольшой шаг вперед, — и мы вернемся домой, золотце. Самида и Арни соскучились и постоянно только и говорят о тебе. Никаких переломанных костей! Это, наверное, очень больно.
— Значит, — прошипела Николь, — тебе понравятся мои крики!
— Я не настолько извращенец, — сухо процедил вампир, — золотце, прекращай играть в сильную и независимую, и вернись ко мне.
