– Нет! Я не хотела вас спасать! Не хотела! Это вы виноваты во всем, что случилось с нами в последние годы. Это из-за вас Франсуаза в тюрьме. Когда я умоляла вас помочь, вы пальцем ради нее не пошевелили!
– Почему же ты все-таки предостерегла его?
– Только потому, что лучше «снисходительные», чем комитетчики, вот и все. Пошли слухи о чистках в тюрьмах, я пыталась вызволить Франсуазу. – Она сглотнула и посмотрела куда-то в сторону: – Я просила Жака-Луи Давида помочь ей, но он отказал. А вы и тут ничего не смогли.
Люсиль словно не слышала ее, все твердила:
– Еще не поздно вызволить Камиля. И тогда он спасет всех остальных. Мы поднимем в тюрьме восстание.
– Какое восстание? Как?!
– Генерал Артур Диллон тоже в Консьержери, он берется устроить мятеж среди заключенных. Камиль когда-то спас его от эшафота. Но нам необходимы деньги – подкупить тюремщиков, внести оружие, нанять толпу у ворот тюрьмы.
Габриэль покачала головой:
– Нет у меня никаких денег, Люсиль, нет. И если хочешь знать, я даже рада, что теперь вы на своей шкуре чувствуете, что эта ваша революция принесла нам всем.
Повернулась и, не прощаясь, вышла со двора.
Наверное, рассудок Александра помутился от вины и сострадания, потому что он не выдержал, крикнул:
– Мадам Демулен, ждите здесь, одну минуту!
Вбежал в апартамент, прокрался по коридору, вытащил в чулане половицу, из сундука в тайнике отсыпал в кошель львиную долю оставшихся золотых. Василий Евсеевич снесет ему голову, но пусть летит его голова, а не головы Демулена и Дантона. За последние годы произошло столько совершенно невозможных и отчаянных переворотов, что задуманный мятеж казался вполне выполнимым.
У двери наткнулся на ограбленного дядюшку. Замер, прижимая кошель к груди, лихорадочно придумывая оправдания, но Василий Евсеевич только рукой махнул:
– Спросил бы, я сам бы дал. – Обиженно добавил: – Нешто я не понимаю? – Перекрестил племянника: – Иди уж с Богом, не теряй времени зря. От жакобенов, паскуд, паспортов до морковкина заговенья ждать, а Демуленша, ежели ее дело выгорит, может, и отпустит нас.
НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ кто-то донес Комитету общественного спасения о подготовке восстания в тюрьме и выдал имя Люсиль Демулен. Несчастную немедленно заключили под стражу. Сердце Александра перевернулось в груди. Холодея от ужаса, вспомнил вчерашний разговор с Люсиль, злорадство Габриэль. Доказательств ее предательства у него не было, но, увы, мадемуазель Бланшар не являлась зерцалом женских и христианских добродетелей.
За себя не беспокоился. Все эти дни с какой-то бешеной яростью, отчаянием и даже нетерпением ждал собственного ареста. Не из-за Демулена, так из-за Давида. Но напрасно он спал с пистолетом под подушкой: Давид либо постыдился признаться в нанесенном оскорблении, либо принял Александра за приспешника шведского любовника королевы, графа Ферзена. Недаром газеты наводнили предупреждения гражданам не терять бдительность ввиду присутствия в городе агентов Швеции.
И в суде над «снисходительными» имя Александра Ворне не всплыло. Видимо, слишком ничтожным оказался. Меньше всего в таких обстоятельствах он хотел поддаваться мелочному самолюбию, однако отделаться от ощущения беспомощности и бесполезности не удавалось. Тошно было вспоминать, как он мечтал повлиять на ход истории. Отпустило, только когда решил погибнуть вместе с осужденными.
ПЯТОГО АПРЕЛЯ АЛЕКСАНДР пробился сквозь густую толпу к самому помосту. Над его головой раскорячилась гильотина, сверкая на заходящем солнце кривой ухмылкой лезвия. Статуя Свободы в центре площади Революции казалась еще одним издевательством. Зеваки обменивались шуточками, мужчины разглядывали женщин, те сплетничали, одергивали детей, многие принесли с собой еду и, закусывая, коротали ожидание. Торговки продавали кокарды и первые фиалки. Нарасхват шли марципановые фигурки Дантона с клюквенным соком внутри. Кто-то завопил, что у него украли кошелек, и по людской массе прокатилась волна. Второй вал всколыхнул площадь, когда цепочки жандармов принялись теснить публику: со стороны церкви Мадлен въехали три телеги.
В первой во весь свой богатырский рост возвышался Дантон со связанными за спиной руками. Повозку качало на поворотах и выбоинах, но гигант расставил ноги, расправил плечи и стоял, усмехаясь, словно это был его триумф. Следом тянулись телеги с остальными подельниками Дантона, в том числе и Камилем. Всем приговоренным коротко обстригли волосы и обрезали вороты рубах. Демулен плакал, губы его прыгали, а блуза была изорвана в клочья. Он порывался что-то крикнуть, но его глушил мощный рокот Дантона:
– Робеспьер! Я жду тебя!
Намерение Александра было бесповоротным. Вчера собирался явиться в трибунал, но решил, что больше толку будет послужить примером гражданского мужества, присоединившись к осужденным на глазах у всего народа. Пусть история запомнит хотя бы этот его поступок.
