Зрители волновались и напирали на жандармов, но лишь для того, чтобы получше разглядеть волнующие подробности: детей сажали на плечи, сами тянулись, влезали на пустой постамент, с которого давно свергли бронзового Людовика XV. Даже пресытившиеся публичными казнями парижане хотели увидеть, как отрубают головы вождям революции. Однако вмешаться в якобинское правосудие никому на ум не вспало.
Палач Сансон и его помощники поволокли первого осужденного: день кончался, а казнить предстояло четырнадцать жертв. Дантон, подняв голову, с усмешкой глядел на толпу. Когда схватили рыдающего Камиля, тот попытался поцеловать друга, но его грубо рванули и втащили на помост.
– Дурачье, – прогромыхал Дантон, – разве вы можете помешать нашим головам поцеловаться в корзине?
Камиль что-то попросил у Сансона. Палач вытащил из связанных за спиной рук приговоренного прядку волос. Сердце Александра мучительно сжалось. Кому завещал свой локон Демулен? Ведь его Люсиль теперь сама ждала казни в Консьержери.
Александр хотел крикнуть: «Я был заодно с ними! Казните и меня!» – но накативший приступ стыда удержал Воронина. В жуткий час муки и героизма Демулена Александр не смог оборвать приговоренного, не смог обратить внимание на себя.
Бывшего «прокурора фонаря» пристегнули к поднятой доске, доску опустили, сдвинули в отверстие под лезвием, с сухим стуком опустилась на шею верхняя половина деревянного зажима.
Камиль успел отчаянно крикнуть:
– Люсиль!
Сансон дернул за рычаг, лезвие двинулось, стремительно набирая скорость, крик захлебнулся. Александр не выдержал, закрыл глаза. Было бы легче самому лежать под гильотиной, по крайней мере за минуту все кончено навсегда. Опять поддержала мысль, что сам вот-вот присоединится к несчастным. Но медлил, завороженный видом Дантона.
Гигант стряхнул с себя руки палачей, самостоятельно подошел к гильотине, с насмешкой оглядел уставившиеся на него лица. Вдруг его взгляд остановился чуть правее Воронина. Ухмылка исчезла. Дантон перестал сквернословить, он пристально вглядывался в кого-то. Александр обернулся в направлении этого взгляда и совсем рядом увидел гвардейца в его всегдашнем плаще. Тот Александра не замечал, впился глазами в фигуру на эшафоте, губы гвардейца что-то шептали.
Грубое, изрытое оспинами лицо Дантона словно треснуло, он пробормотал:
– Дантон, мужайся… – Приказал палачу: – Покажи мою голову народу! Она стоит этого.
Пока пристегивали ремнями к доске, пока та опускалась, пока палач дергал рычаг, приговоренный продолжал безотрывно смотреть на гвардейца. То не был взгляд ненависти, напротив. С такой жаждой за миг до смерти не смотрят на платного подручного. Казалось, могучий гиперборей черпал от этого человека поддержку. Так всасывают глазами кого-то горячо любимого или того, кто может спасти. Неужто министр революции ожидал спасения от этого скрывающегося провокатора?
Через минуту Сансон воздел ввысь отрубленную львиную голову трибуна. Жаждущие боги пили взахлеб.
Александр пришел в себя, поднял руки, во все легкие заорал:
– Я с ними! Я с ни…
Тут сзади кто-то внезапно, со всей силы толкнул его в спину. Александр не удержался, рухнул в скользкую кровяную жижу, стекшую с эшафота. Напавший навалился сверху, сдавил Александру шею, хрипло зашипел в ухо:
– Не валяйте дурака. Вы нужны. Вы должны спасти Францию.
Александр узнал его по плащу. Легко стряхнул гвардейца с себя, вскочил с земли, но тот цеплялся обеими руками за полы редингота, волочился за Ворониным в грязи и страстно твердил:
– Умоляю, выслушайте меня. Не тешьте свое тщеславие. Вы можете спасти их дело!
Александр отшвырнул его, растерянно оглянулся. Казнь закончилась, никто больше не обращал внимания на происходящее.
А гвардеец хватался за его локоть, за рукава, лацканы, страстно заклинал:
– Я все скажу вам, я объясню, клянусь! Только не совершайте напрасных глупостей.
Подмастерья палача уже деловито оттаскивали трупы, служитель отпихнул Александра, чтобы тот не мешал ему собирать граблями мокрую от крови солому под деревянным настилом. Миг для задуманного подвига был испорчен.
Гвардеец жарко повторил:
– Не отчаивайтесь! Ждите меня, я найду вас, я все объясню.
И нырнул в толпу. Воронин бросился за ним, уже протянул руку к плащу, как между ними вклинилась торговка марципанами:
– А вот кому Дантон?! Толстый, в меду, полный клюквенного сока?!
Отмел ее, опрокинул корзину, разлетелись по земле сладости в виде обезглавленных фигурок, но гвардеец успел раствориться в толпе. Воронин остался стоять – растерянный, опозоренный, грязный. Зато теперь он понял, кем был тот, кто мог связать друг с другом таких разных людей, как королева, Дантон, ростовщик и мадам Турдонне.
Ноздри Александра забил густой железный дух. Сотни жирных мерзких мух летали над останками тех, кто изменил историю человечества.
