ПЕРВЫЙ МЕСЯЦ ПОСЛЕ казней прошел в глухом, душащем отчаянии. Раскаленными щипцами терзали жалость к казненным и стыд за то, что позволил гвардейцу помешать себе. Поначалу Александр с замиранием сердца ждал появления этого человека, обещанных объяснений, указаний, но тот испарился. Стало ясно, что мнимый гвардеец насулил невесть чего, лишь бы остановить Александра. Да Воронин и сам уже признал, что задуманный жест был всего лишь нечестной попыткой поставить себя, ничего не совершившего, в один ряд с отважными смельчаками. Ну отрубили бы голову – и что толку? Ни единая душа, кроме оставшегося без няньки дядюшки, не заметила бы.
Пасха минула никем не отмеченной, не подарившей ни обычного духовного очищения, ни надежд. Свои наивные мечты о героических поступках Воронин старался не вспоминать. Даже не надеялся выбраться из Франции живым. Страдание сменилось апатией. Из дому выходил лишь по хозяйственным надобностям.
Сегодня возвращался с рынка и едва вошел в парадное, как на него обрушились гудящие в лестничных пролетах голоса. Тотчас признал склочную ругань Планелихи:
– Тут не место врагам народа! Контракт был не с тобой, а с гражданкой Франсуазой Турдонне! А где она сейчас? Койку в Ла-Форс снимает! Мои ассигнаты ей, видишь ли, нехороши показались!
Надо бы вступиться. Что бы Александр ни думал о Габриэль, в чем бы ее ни подозревал, нельзя позволить старой перечнице издеваться над одинокой девушкой. Уже взбежал на первый этаж, намереваясь запереть обидчицу в ее собственной привратницкой, но остановил наждачный голос Шевроля:
– Сгинь, мерзавка!
Загрохотали перила от тяжести брошенного на них тела. Воронин не удивился бы, если бы эти двое перешли к открытой потасовке.
– Сама ты враг народа! Габриэль – санкюлотка получше тебя! Еще раз к ней привяжешься, отпробуешь моей конституции!
Снова затряслись кованые ограждения, и придавленной кошкой завизжала Планелиха. Прекрасно, у мадемуазель Бланшар имеется гораздо менее щепетильный и куда более напористый защитник. Да и сама Габриэль вовсе не кроткое, безобидное и тихое существо. Ворониным давно пора съехать из этого дома куда угодно, черт с ними, с уплаченными деньгами, вот только сил нет заниматься переездом.
Пока отпирал дверь квартиры, успел насладиться истошным визгом домовладелицы:
– Ты тут потише, комиссар нашелся! Ты-то кто такой? Эбертист недобитый? Скоро тебя самого национальная бритва побреет!
Лучше старого моряка домовладелица чуяла, куда дул ветер революционных перемен.
ДОМА АЛЕКСАНДР НЕ выдержал, пожаловался дядюшке:
– Иногда я готов убить Планелиху.
Дядя нацепил очки, выпрямился в кресле, строго оглядел племянника:
– В последнее время ты очень опростился, Александр. Посмотри, как ты выглядишь, – с омерзением кивнул на распахнутый ворот блузы, на развязанный шейный платок. – А все потому, что повелся со всякими смутьянами вроде этого Демулена, земля ему пухом. Не сердись, дружок, но я с горечью замечаю, что интересы у тебя стали самые низменные. Судьба Франции, Планелиха, будущее человечества… Точь-в-точь как у последнего французского трубочиста.
Сам дядюшка, проведший Пасху без благой вести, христосования и любимого овсяного киселя, интересовался исключительно одними паспортами и содержимым кухонных котлов.
– Это Планелиха донесла на мадам Турдонне. И на булочника Нодье наверняка тоже она. А теперь мерзкая баба выживает из дома мадемуазель Бланшар.
– Если судить по шуму, мадемуазель Бланшар весьма успешно отбивается.
– Ее Этьен Шевроль защищает.
– Повезло, значит, мадемуазель Бланшар, есть кому о ней позаботиться, – Василий Евсеевич привычно нахохлился. – Жаль, никого на свете не волнует, что я тут погибаю от голода, холода и тревоги за тебя.
Ублажив погибающего Василия Евсеевича, изрядно, кстати, округлившегося за месяцы голода, холода и тревоги, Александр устроился в оконной нише на широком подоконнике. Жаркий июньский вечер душил сладостью жасмина.
Откуда-то доносился топот ног, среди стен узкой улочки метался смех веселой компании, звякнула разбитая бутыль, заскрипели ржавые ворота. По булыжникам прогрохотала тачка. Внутри шевельнулось мучительное и одновременно сладкое томление. Такой прекрасный вечер, а насладиться им уже не могут ни Камиль, ни Люсиль, ни Дантон – их в этом мире больше нет. Тяжело остаться в живых одному из всех, особенно тяжело, если только нюхаешь жасмин, вместо того чтобы спасать человечество. Но на подвиги не осталось задора.
