Теперь спасти Габриэль могла только она сама.
Перед тем как отправиться в Лувр, девушка красиво уложила волосы, слегка нарумянила щеки и оттенила губы карминной помадой. Мужчины наперебой стремятся выполнять капризы красивых, уверенных в себе и благополучных женщин, но не торопятся спасать изнемогших, слабых и погибающих. С одним-единственным исключением. Впрочем, Александр Ворне вообще ни на кого не похож.
ПОСЛЕ ОСЛЕПИТЕЛЬНОГО СОЛНЦА июньской набережной мраморная прохлада Лувра показалась темным и сырым колодцем. На сей раз мастерская Давида была полна подмастерьев, учеников и посторонних. Все они сгрудились вокруг небольшой платформы, на которой Максимилиан Робеспьер примерял церемониальное облачение первосвященника.
Художник угодливо суетился вокруг:
– Максимилиан, попробуй с этим снопом в руках. Сцевола, заколи тогу на плече гражданина Робеспьера повыше и расправь складки.
Сцевола подобострастно выполнял указания мэтра. Давид отходил, придирчиво рассматривал щупленькое Верховное Существо, как будто заколотая выше или ниже брошь могла превратить якобинского вампира в Юпитера.
– Нет, сноп не пойдет. Лучше с какой-то революционной символикой.
«С гильотиной», – подумала Габриэль.
Гражданин Робеспьер послушно и невозмутимо поднимал посох, вздымал трехцветное знамя и позволял украшать свой пудреный парик поочередно то лавровым венком, то митрой, то красным фригийским колпаком.
– А, гражданка Бланшар, наконец-то! – недовольно бросил Давид и тут же сделал вид, что забыл про нее.
Она не видела Давида с весны. С тех пор создатель совершенных тел классических героев еще больше растолстел, вечный флюс еще беспощаднее перекосил пухлую физиономию. Но мэтр по-прежнему неустанно радел о воплощении идеалов революции: все ателье заполняли гипсовые аллегорические фигуры. Добро, Любовь к Свободе, Ненависть к Тирании, Патриотизм и Революция Единая и Неделимая были похожи на античные статуи, а идолы пороков, наоборот, напоминали драконов, пронзенных копьем святого Георгия. Габриэль встала поодаль, не мешая Давиду ублажать Неподкупного.
– Максимилиан, после твоей речи ты подойдешь к монументу, на котором будет написано: «Единственная надежда иностранцев», – и этим факелом истины ты подожжешь все гидры атеизма, честолюбия, гордыни и раздора. Когда они сгорят, на их месте появится вот эта фигура Мудрости.
– Мудрости? – скривил тонкие губы Робеспьер. – Это не напоминает извращенный культ Разума Эбера?
Давид запнулся, но тут же принялся убеждать:
– Нет, нет, это же будет только один из множества атрибутов Верховного Существа. Ты же сам одобрил план Исполнительного комитета народного образования. А потом ты произнесешь свою речь против атеизма. Ты нашел самые убедительные и неоспоримые доводы, утешающие нацию, истерзанную атеизмом! Жан-Жак Руссо плакал бы от счастья, если бы слышал тебя.
– Да, – деловито кивнул Робеспьер. – Я доказал, что атеизм во Франции хотели утвердить короли.
Габриэль изумленно оглянулась на Давида, чтобы убедиться, что это была безвкусная и жестокая издевка над казненным монархом. Но все восприняли эту абсурдную, неправдоподобную ложь как нечто само собой разумеющееся. Чем больше инакомыслящих уничтожали эти комитеты, тем увереннее в собственной правоте они становились. И эта их убежденность в обладании конечной истиной позволяла им уничтожать несогласных. Не замечали, что якобинцев уже все французы возненавидели: собственники – из-за принудительных пожертвований и поборов, торговцы – из-за законов о максимальных ценах, крестьяне – из-за гонений на священников и экспроприации урожаев. Даже санкюлоты и те возмущались ограничением своей заработной платы и нескончаемыми насильственными мобилизациями.
Введенный Робеспьером в начале мая культ Верховного Существа только лишний раз подтвердил безумие всего происходящего. Верховное Существо, казалось, питалось человеческими жертвами: каждый день гильотинировали такое множество несчастных, что, несмотря на горы песка и соломы, почва на площади Революции больше не могла впитывать кровь, и жители округи стали жаловаться на непереносимую вонь. Земля отказывалась носить это жуткое сооружение. Пришлось передвигать гильотину с места на место. Казнили по любому доносу, без следствия и без защиты, исходя исключительно из внутреннего чувства присяжных, которое неизменно советовало судьям казнить обвиняемых, дабы не оказаться на их месте.
Давид суетился:
– Максимилиан, ты спас нацию от растлевающего ее атеизма!
Но Робеспьера было уже не насытить угодливыми восхвалениями. Недовольно сверкнул стеклами очков, кашлянул в платочек.
– Потому что я и есть народ. Мне сказали, ты возмущался, что я передал новые декреты о правосудии прямо Конвенту, минуя Комитет общественной безопасности. Ты не доверяешь Комитету общественного спасения и Конвенту?
