– Нет, не тому, что ты потерял свою женщину, – поправился Гуннар. – Рад, что ты идешь с нами в Ромею. Ты ведь идешь?
– Иду! – Полич помолчал и добавил: – Мне тоже тебя не хватало, друг. Как не хватало всего нашего братства острова…
– Та-та-та! А я ведь тебя предупреждал, Сьевнар Складный, – если ты привык дышать ветрами дорог, трудно повесить на стену меч со щитом и пережевывать пресную кашу спокойных дней… Что, хорошо я сказал, а, скальд?
– Сильно сказано, провалиться мне в черный туман Утгарда! – подтвердил Любеня.
– Я тебе больше скажу! – Гуннар хитро блеснул глазами, светлыми, как вода в лесном роднике. – Это не любовь погнала тебя из твоих северных чащоб. Это беспокойство твое, непоседливый дух мужчины и воина. Именно так, клянусь непобедимым мечом Тюра Однорукого, бога воинского искусства! Думаю, сами боги направили тебя в эту дорогу, определив нашу встречу… Что женщина – не такая это потеря, чтоб скорбеть о ней долго. Я же помню, как ты страдал по Сангриль… Теперь, встретив тебя спустя две зимы, – что я вижу? Сьевнар Складный опять в страданиях, как ребенок в соплях по колено. Только уже по другому личику… Скажешь, нет, скальд?
Любеня помолчал. Усмехнулся. Согласился нехотя:
– Скажу – да… – Он еще немного подумал: – С одной стороны, вроде так получается…
– Хоть с одной, хоть с другой, хоть со всех сразу! Вы, скальды, искусники слов, привыкли выдумывать себе и чувства, и страдания, и даже людей… Слушай меня, старого Гуннара, я плохому не научу. Женщины, чтоб ты знал, брат, с удовольствием разжигают в мужчинах огонь к себе, но, правда, тут же начинают вести себя так, чтобы он погас. А потом еще удивляются, почему мужчина остыл…
– Умен ты, братец, сил нет терпеть, – проворчал полич.
Гуннар коротко хохотнул.
– Слушай, а эта девочка – кто тебе? Сестра? – он кивнул в сторону спящей Заринки.
Кто-то из воинов дал ей кожаную куртку с овчинным подбоем. Девушка закуталась в широкую куртку как в одеяло и сладко, вкусно посапывала, пригревшись.
– Ну, почти как сестра… Из наших, из родичей.
– Красивая.
Любеня хмыкнул вместо ответа.
– И бойкая, похоже, – продолжил Косильщик. – Не из пугливых.
– Ага, как заноза в заднице, – буркнул полич.
– Что ж ты ее с собой взял?
– Я и не брал. Сама увязалась. Говорю же – заноза редкостная!
– Понятно… Понятно, что ничего не понятно! Что же это получается, разрази меня гром – отправился искать одну, а с собой взял другую, – озадаченно хмыкнул Косильщик. – Сколько я тебя помню, Сьевнар, ты всегда так запутаешься в трех соснах, что впору аукать до хрипоты!
– И не говори, брат, – искренне вздохнул Любеня. – Боги словно нарочно запутывают дела человеческие, чтобы посмеяться сверху…
– Боги, боги… Конечно, вали все на них, а не на собственную неугомонность.
Любеня покосился на Гуннара и увидел, что тот мелко, беззвучно посмеивается. Он нахмурился, но не выдержал, тоже зафыркал.
Так они и смеялись в ночной тишине, сдерживаясь и шикая друг на друга, чтоб не разбудить спящих…
– Третий день мы стоим под стенами крепости Аркениос. Третий день! – негромко, но жестко говорил хан Тервел. – Два раза наши храбрые воины оставляли коней и шли на приступ крепостных стен… Два раза ставили к стенам лестницы и подводили деревянные башни. Два раза! – повторил он громче. – Так почему я до сих пор не вижу наших воинов на стенах? Почему там нет бунчуков победоносных туменов? «Почему?!» – спрашиваю я моих доблестных полководцев и мудрых советников… И что я слышу в ответ?
Хан неожиданно замолчал. С возвышения трона обвел взглядом свой просторный походный шатер. Не увидел ни одних глаз. Военачальники и боилы, сидящие в круг на коврах с поджатыми ногами, как по команде опустили головы. Вдумчиво разглядывали переливающиеся узоры персидских искусников. Лишь слышно, как жужжат мухи да подданные ерзают на коврах, позвякивают оружием и доспехами.
Все знали, гнев хана не проявляется в криках и топанье ног, но от этого не менее тяжел и страшен, чем у его отца, яростного Аспаруха.
Ковры не заинтересовали только Юстиниана, расположившегося по правую руку от хана на таком же походном троне. Но базилевс тоже не подавал голоса, лишь время от времени пренебрежительно кривил губы и принимался громко сопеть искалеченным носом.
Его наемное войско тоже ходило на приступ, но отступало еще быстрее. Когда их погнали во второй раз, многие, не дойдя до стен, просто садились на землю и накрывались щитами. Болгары зло смеялись над ними, пинали, кололи копьями и кончиками мечей. Но подгонять их было бесполезно, до стен дошла едва ли четверть. «Воины-освободители!» – как высокопарно называл их Юстиниан. Набрал сброд… А базилевс, кстати, обещал, что крепость сдастся сама при одном его приближении…
