Рассудить, так его военная карьера сложилась удачно. По крайней мере, получше многих, чьи кости давно гниют в забытых Богом краях. Он – комит, командир большого гарнизона. Прибыльная должность, все деньги на содержание тысяч солдат проходят через его руки. Даже на удивление хорошо и удачно для офицера без связей в столице и родословного свитка длинней копья тяжелого всадника! Он хоть и не упускал случая поживиться из солдатской казны (кто в империи не берет, если есть такая возможность?), но сражался всегда стойко. Двенадцать военных кампаний, шесть ран, рубцы и шрамы по всему телу. Будь у него влиятельные покровители, точно, служил бы уже в столице, а не мотался бы по окраинным крепостям, с высоких башен которых виден, без малого, конец земной тверди…
Нет, грех жаловаться, судьбою он не обижен. За ту, первую доблесть на стенах армянской крепости молодой солдат Клемен был награжден пятью золотыми солиди и назначен декархом – командиром контубернии из десятка воинов. Низший, но офицерский чин. Начало карьеры! Наивному восемнадцатилетнему парню, крестьянину из захудалой деревни на далеком острове Крит, завербованному в имперскую армию за рост и силу, тогда казалось – весь мир открывается перед ним. Дух захватывало – все казалось волнующим, ярким и обжигало радостью. Как в еще более давние времена, на родном Крите, где он, подросток, подглядывал за Грацией Каленой, что купалась полностью обнаженной в укромной бухте.
Восторг того, подросткового самоудовлетворения вспоминается даже теперь, когда он уже перепробовал бессчетное число женщин разной наружности и цвета кожи. Солдаты, знал он, за глаза называют своего комита Живчиком. Втайне он гордился этим грубоватым признанием его мужской мощи. «Бери все, что можешь, если дают, а если не дают, бери силой!» – принцип ветерана.
В походах – да, силой, а в мирное время без того можно купить любую красотку, вопрос лишь в цене. Проституция в империи давно стала таким же уважаемым занятием, как ремесло чеканщика или суконщика. В публичных домах теперь подрабатывают и замужние женщины, и это не мешает им считаться богобоязненными и добропорядочными. Церковь, строгая в вопросах нравственности, признала в конце концов, что в такой форме и в специально отведенных местах совокупление женщин с мужчинами не является блудом, а просто работа для обеспечения семьи. «Вольность нравов есть признак цивилизованности!» – так выражаются теперь константинопольские умники. Отцы церкви до сих пор колеблются лишь по поводу официального разрешения домов для садомитов, но этот вид греха комита не интересовал…
– Впрочем, о чем это он? – одернул Клемен сам себя. Нашел время думать о грудях и жопах.
Ладно, базилевс обещал…
Все-таки на душе у ветерана было не спокойно. Комит в который раз спрашивал себя: правильно ли он поступил, не сразу сдав крепость? Стратиг Фракии еще весной намекал ему в приватном разговоре, что войска Риномета должны пройти, но как-то так намекал, что и уцепиться не за что. Он, стратиг, патрикий Менандр Акоминат из древнего рода Акоминатов, веками владеющих богатыми землями к югу от Константинополя, был мастером сказать много и не сказать ничего. Аристократы, наверное, такую змеиную гибкость с молоком матери впитывают, а ему, критскому крестьянину по рождению, разбирайся!
Когда-то, деревенским пареньком, он ненавидел город как средоточие злобной силы, как ненавидят его все крестьяне империи. Именно в городе жили хозяева их земель, именно оттуда приходили сборщики налогов империи и арендной платы, туда приходилось отвозить большую часть урожая, продавать даже необходимое, с трудом наскребая на платежи из-за фиксированных цен на продукты, установленных в том же городе. «Да в городе у любого разносчика-водоноса больше монет в кошеле, чем у крестьянина, надрывающегося на полях!» – со злостью говорили в деревне.
Потом, став военным, Клемен также сильно начал ненавидеть родовую аристократию. Патрикий Менандр раза в два моложе его, на его холеном, надушенном, умащенном как у шлюхи теле вряд ли отыщется хоть одна боевая отметина, а он – стратиг. Связи! Он же Акоминат, чтоб ему трижды в день блевать черной желчью!
«Хорошо бы пропустить, комит, хорошо бы поддержать… Над Тиберием теперь даже придворные шуты издеваются втихомолку… Да, базилевс, который во сне вскрикивает от страха, как ребенок, наслушавшийся ужасов, – это надо признать… Но – долг, мой комит, долг солдата… Хотя, конечно, комит, на твое усмотрение… Кто отвечает за крепость? Ты отвечаешь, тебе решать…»
Так говорил высокородный патрикий, кружил словами, как коршун в высоком небе. И ничего не сказал в итоге. В бою – проще. Там или атакуешь, или обороняешься, в любом случае понятно, что делаешь. А если все-таки непонятно, спасай собственную шкуру – с этим никогда не ошибешься. В политике по-другому. Скажешь – да, ошибка, нет – тоже ошибка. Пробуй, найди между «да» и «нет» золотую середину…
