Спокойствие. Закрываешь глаза и представляешь морской прибой, крик чаек и рассыпающийся песок под ногами. Бежишь вдоль берега с мокрыми ногами и чувствуешь самое прекрасное, что есть в этой жизни – свободу. Ты можешь громко-громко закричать, можешь разбрасывать брызги волн… да вообще что угодно, и никто ничего тебе не запретит. Лежишь на шезлонге, раскидывая ногами, и прикрываешь лицо и плечи полотенцем. Чтобы не получить ожоги. Раскладываешь на песке свое имя из камней и коллекционируешь ракушки в пакете, чтобы увезти их с собой и положить в шкатулку на память о прекрасном морском путешествии. И дышится легче. Так сладок вкус свободы… Как свежая медовая пахлава. Но реальность разбивает мои мечты о скалы, и камнем летит вниз, в ледяную воду. От которой ты вмиг приходишь в себя. И видишь перед собой телевизор, по которому транслируют передачу про Сидней. Визуализируешь лето и море, как только можешь. Ведь неизвестно, когда ты сможешь ощутить это на себе в реальности. И сможешь ли вообще.
Как иногда и бывает, ко мне присоединился Тим. И будто бы все как раньше: я, брат, Дискавери и четыре стены. Но не хватало самого главного. Родителей. А таинственная неизвестность и непонимание происходящего пугают больше всего. Зато теперь у нас появилась большая мечта – побывать в Сиднее. Это где-то в Австралии, там всегда жаркое лето и умеренно теплая зима. Там есть кенгуру и верблюды, и еще много живности и растений, но главное – там есть кристально чистое море, где можно увидеть свои ноги. Я узнал, что такое Порт-Джэксон – это трехрукавный залив в юго-восточной части побережья Австралии, включающий в себя протяженную Сиднейскую бухту длиной двадцать километров при ширине один —три километра и глубиной до шестидесяти метров. Так сказали по телевизору. Я сам не проверял. И вот в эти, хоть и недолгие минуты, когда мы с братом вместе закрыли глаза и наслаждались шумом волн из телевизора, кажется, я и был счастлив. Но совсем этого не понимал, и даже не заметил, как мы начали с ним сближаться. Жаль, что ненадолго. Детство – очень сложное время, гораздо сложнее чем быть взрослым. А так хотелось бы сейчас взять и протянуть ту нить, которая могла бы проложить путь от телевизора к Сиднею. К нашей с Тимом дружбе.
Несмотря на то, что больше трех месяцев мы не выходили на улицу даже подышать свежим воздухом, на жизнь в домике возле леса, конечно, грех было жаловаться. Тетушка Агата пыталась делать все, чтобы мы были счастливыми, на сколько это возможно. И росли, зная, что такое уют и забота. Об этом свидетельствуют новые теплые свитера, носки, свежевыглаженные рубашки. Свечи за вкусным ужином и теплый, брызжущий своим ярким пламенем, камин. Мы узнавали новое из ее мудрых рассказов, нам было интересно абсолютно все об этом мире и ее прежней жизни. Мы пытались ухватиться за каждое ее слово и боялись, что она вот-вот закончит. Потому что такое происходило довольно часто. Видимо, какую-то часть прошлого тетя так и не смогла отпустить, и поэтому ей так больно было об этом рассказывать. Нам хотелось узнать, какая жизнь может ожидать нас за пределами этих стен. Но мы и представить себе не могли, что на самом деле там будет. За этой стеной нас поджидал настоящий монстр, жадно наблюдая за каждым нашим действием и готовя для меня и брата ловушку в виде своих объятий.
В этот день тетушка Агата поняла, что мы выросли. Хотя на самом деле она давно начала это замечать, однако все равно по-прежнему отмахивалась от этих мыслей, как от назойливой мухи. Она хотела продолжать заботиться о нас и чтобы нам по-прежнему нужна была эта забота. Каждый вопрос о родителях застревал комом в горле и у нее, и у нас с братом. Но кажется, что ей оказалась не под силу эта ноша. И она больше не может делать вид, что все хорошо. Она больше не может врать, что мама с папой на заработках где-то в Австралии (однажды из нее вырвалось это, потому что на заднем фоне шла передача про Австралию. И она ухватилась за это услышанное слово, как за спасательную подушку, ведь придумывать что-то новое не было сил и времени. Тогда мы не сопоставили эти два факта, но позже я догадался). Прошло уже полтора года, как мы не видели и не слышали своих родителей. И тревожность поселилась в наших маленьких сердцах уже на долгие годы. Не было ни дня, что бы мы с грустью не посмотрели друг на друга перед сном или за ужином. Все это происходило молча, но этих безмолвных фраз было достаточно, чтобы понять, о чем говорит взгляд. А после все снова шло своим чередом: телевизор с природой и паззлы Тима, обед, рассматривание шкатулки тетушки Агаты, прогулки в окно и даже смех и улыбки. Но все эти улыбки имели привкус горечи и свой фирменный отзвук в области сердца. Там по-прежнему колет и болит. Там по-прежнему пусто.
