Мы сидели на стульях, а тетушка села напротив нас на свое любимое кресло, которое мы все называем «кресло для вязания». Между нами повисла утомительная пауза в виде молчания. Как будто все прекрасно понимали, но сказать вслух не могли. Я отчетливо слышу каждый стук сердца и тиканье старых часов. Жду, когда кто-то наконец решится прервать молчание и рассматриваю шторы на окне, как ни в чем не бывало. Это сделала тетушка Агата, как я и ожидал. Или просто молча надеялся на это. Обычно после фразы «Только не переживайте» или «Вы уже взрослые и должны понять» становится в тысячу раз страшнее. И мозг отказывается понимать и слышать все последующие слова. Но мы с Тимом держимся и пытаемся сконцентрировать свое внимание на уголках губ тетушки Агаты. Только бы не спугнуть. Она сказала, что родители погибли пять дней назад. Лучше бы мы все-таки спугнули слова с ее губ. Во рту пересохло, а пол уходил из-под ног.
Все следующие вопросы пролетели мимо тетушки Агаты и ударились о вечно закрытое окно. Это все, что она смогла нам выдать на сегодня. Горькая и душераздирающая правда, которую нам просто нужно принять. Сегодня мы и правда повзрослели, хоть и до полных восьми лет оставалось еще пара месяцев. Надежда увидеть родителей хотя бы еще один раз рассыпалась на маленькие кусочки, как песок сквозь пальцы. Больше никогда папа не посмотрит на меня своим строгим взглядом если что-то не так. И также никогда не улыбнется. А он, как мы выяснили, очень даже умел улыбаться. И как же сейчас не хватает объятий мамы. Крепких, но нежнее, чем шелк. Я даже не знаю, что страшнее: узнать о смерти родителей в свои семь лет или же, наоборот, не узнать о ней совсем. Но случилось так, как случилось. С другой стороны, мы бы все равно в конечном итоге вынудили бы тетушку рассказать нам все. И она бы уже не смогла так стойко держаться при наших вечных допросах, это слишком тяжело для женщины с такой хрупкою душой и сердцем. Так что бессмысленно гадать, как было бы лучше. Все произошло так, как должно было. Кроме смерти моих родителей.
Сказать, что эта новость оказалась для нас болезненной – значит набрать в рот воды. Если это конечно можно назвать новостью, ведь мы все давно догадывались, что явно что-то не так. Поначалу мы верили в сказки о командировке, потом начали подозревать что-то неладное, но все же пытались отгонять от себя страшные пугающие мысли. Не накручивать себя и, тем более, тетушку. Мы смотрели на море через экран и до мелочей продумывали свое путешествие, в которое мы обязательно отправимся, когда вырастем. И когда, наконец, придумаем лекарство от альбинизма, чтобы спокойно нежиться на солнышке, не беспокоясь об ожогах. Мы изредка смотрели на мир в окно, тайком подглядывая за шторы с азартом внутри, как любой ребенок, когда он понимает, что делает что-то запрещенное. Мы думали о родителях и переживали, но каждый по-своему. Молча у себя в голове и совсем не подавая виду. И лишь только чрезмерное напряжение в воздухе вовсю кричало об этом.
Вначале Тим перестал приходить смотреть со мной передачи по Дискавери, потом вовсе отказывался есть со всеми на кухне и хоть как-то контактировать со мной и тетей. Наша связь оборвалась, так и не перейдя на какой-то новый уровень. Вскоре я тоже совсем отдалился и даже не пытался наладить с ним отношения. Не только ему, мне
