Жители Дангатара собирались группами, качали головами, поджимали губы, вздыхали и приглушенно беседовали – нет, скорее не беседовали, а по-змеиному шипели. Сержант Фаррат заглядывал в лица, прислушивался к разговорам. Эти люди так и не услышали его слов, не извлекли урока, в их жилах по-прежнему бурлила ненависть.
«Она заставила его прыгнуть».
«Она его убила».
«Она проклята».
«Вся в мамашу».
Как-то ранним утром Тилли украдкой прошмыгнула в универсам Праттов за мукой и спичками. Перл и Нэнси остановились и проводили ее враждебным взглядом. Фейт грубо толкнула Тилли возле полок с бакалеей, кто-то сзади дернул за волосы. Мюриэль выхватила из ее рук муку и спички и швырнула их за порог. Ночью горожане закидывали крышу хижины на холме камнями, поднимались наверх на машинах и, проезжая под окнами, возбужденно выкрикивали: «Ведьмы!
Убийцы!»
Мать и дочь, отверженные обществом, погруженные в отчаяние, почти не выходили из дома. Продукты им покупал сержант Фаррат. Молли прятала тосты с джемом и вареные яйца под одеялом, а овощи совала под плед в кресле-каталке. В теплую погоду вокруг нее роем вились мухи. Молли хранила молчание и каждый день вставала с постели, только чтобы усесться перед очагом, неотрывно смотреть на огонь и слушать ровный стук своего израненного сердца. Тилли не отходила от матери ни на шаг, оставляя ее лишь по вечерам, когда нужно было набрать на берегу сухих веток. Днем Молли и Тилли сидели у огня, а ночью кутались в одеяла, вслушиваясь в темноту. С каждым днем на лице Тилли все заметнее проступала горечь, напитавшая душу. Молли почти все время дремала. Горожане выбрасывали мусор на тлеющую свалку; отвратительный смрад поднимался вверх и заполнял дом на холме.
Лесли шагал по пустынной главной улице между Моной и ее двоюродной теткой, Уной Плезанс, которая тряслась от холода.
– Мне-то, конечно, к европейским зимам не привыкать. Я много лет прожил в Милане, – сказал Лесли, – работал с липицанерами[35].
Мона взяла мужа под руку.
– Он обучал лошадей выездке, верно, Лесли?
– И после этого оказались в Дангатаре? – Уна окинула пренебрежительным взглядом немногочисленные облезлые магазинчики.
– Пришлось вернуться в Австралию после смерти моей милой матушки – надо было уладить дела. Я как раз собирался назад в Европу, когда меня зацапали Бомонты.
– Зацапали, зацапали, – кивнула Мона.
– Дангатар едва ли можно назвать…
– Я попался, как и вы, дражайшая Уна, – с сахарной улыбочкой пропел Лесли. – И вот мы все здесь. Смотрите, это наш привокзальный отель, гостиница за несколько миль от железной дороги! – Он счастливо расхохотался, толкнув Уну локтем в бок.
– Там жарят хорошие бифштексы с картошкой, – заметила Мона.
– Для тех, кто любит мясо с картошкой, – уточнил Лесли.
Уна показала на холм:
– А там что?
Все трое остановились, глядя на кудрявый дымовой столб, заслоняющий стены, увитые вистерией, и тающий в вышине над равниной. Более тонкие струйки дыма, словно пальцы, растопыренные вокруг трубы, тоже тянулись в небо.
– Там живут Миртл и Чокнутая Молли, – угрюмо произнесла Мона.
– А-а. – Уна многозначительно закивала.
– Это универсальный магазин Праттов, – нарушил затянувшуюся паузу Лесли. – Единственный поставщик в округе – золотая жила. Держит монополию на все: хлеб, мясо, галантерею, скобяные товары, даже на корм и лекарства для скота… А вот и первый богач нашего города!
Навстречу им шел советник Петтимен.
– Кого я вижу: Бомонты и наша особая гостья! С добрым утром! – просиял Эван. Схватив руку Уны, он поцеловал ее длинные белые пальцы.
– Мы как раз проводим экскурсию, показываем мисс Плезанс город, где ей отныне предстоит жить… – начал Лесли.
– О-о, позвольте мне это сделать! – воскликнул Эван Петтимен, потирая руки и облизывая губы. В зимнем воздухе его дыхание вырвалось изо рта белым облачком. – Я могу с комфортом прокатить мисс Плезанс в автомобиле Совета графства. Считайте, вы у меня в гостях. – Он продел ее руку под свой локоть и повел к машине. – Мы проедем вдоль берега до самых окраин города, а потом… – Советник открыл переднюю дверцу, усадил Уну на пассажирское сиденье, на прощание приподнял шляпу и был таков.
Мона и Лесли растерянно стояли на тропинке.
– Ну и наглец, – хмыкнул Лесли.
Тилли сидела, прислонившись к стене, и сквозь серый туман смотрела вниз, на зеленый, с бурыми пятнами грязи, овал стадиона, окруженный темными «ресничками» автомобилей. Мелкие фигурки футбольных болельщиков между ними напоминали капли слез. Такие же маленькие человечки перебегали с одного края поля на другой. Когда они вскидывали руки, пытаясь поймать крохотный мяч, на рукавах мелькали траурные повязки. Болельщики громко выражали презрение команде соперника. Тилли знала, что дангатарцами движет злость и боль утраты. Их крики эхом отражались от элеватора, долетали до нее и растворялись где-то на лугу, затянутом дымом.
