– Говорят, – понизил голос и оглянулся Мэрр, – говорят Монкада повесил его перед уходом – сказал, что он разотрет в дорожную пыль любого, кто будет сотрудничать с Директорией до тех пор, пока его опять не признают губернатором. Те, кто был перед вами, пытались его снять, но знамя всегда появлялось снова, никакая охрана не помогала. Снимать его тяжело, оно очень высоко, не всякий полезет. С верхней площадки Релейной Башни можно в хорошую погоду видеть и Палангу, и даже архипелаг.
– Как выглядит этот генерал Монкада?
– Этого никто не знает. Он всегда скрывал свою внешность, даже рост и все такое прочее. Вы что же, не знали, какие порядки у нас здесь царили? Солдатам гарнизона под угрозой смерти запрещено было показывать свои лица. Да же мы, чиновники, не могли этого делать на людях. До сих пор никто не знает как он выглядел. И, как оказалось, не напрасно. Говорят, что он сбежал. Но я думаю – он где-то здесь. У него слишком много добра накоплено. Я думаю, он хочет начать мирные переговоры с правительством Директории. И рано или поздно он вернется на свой пост. А чтобы никто другой его не занял, он напоминает о себе своим Белым Эскадроном. Ну, и своим знаменем на релейной башне.
– То есть никто не может узнать его в лицо?
Огилви жалобно посмотрел на контрразведчика, отчаянно затягиваясь сигаретой. Мятая жестяная лампа светила тусклым конусом. В бункере царил полумрак.
– За все время правления Монкады было только два человека, которые видели его в лицо, – нехотя произнес Огилви, – Но, боюсь одного, скульптора, уже нет в живых. Зато второй… Здесь произошла одна история, в этом городе. Не слышали про ту историю с Прощеной средой? Ох, а я припоминаю. И то с ужасом.
В гарнизоне Монкады был сержант, из молодых. Он закрутил шашни с местной гражданской девкой. А тут военное положение, Директория объявляет нам войну, и все такое прочее. А эти до того увлеклись друг дружкой, что решили, небось, незаметно удрать вместе от войны и забот подальше.
Но, понятное дело, их выловили сразу же. Сержанта заочно судил полевой трибунал, а девку – гражданский суд. Причем председателем и там, и там был сам Монкада. Он присудил в обоих случаях пятьдесят ударов по спине плтью для экзекуций, и, чтобы не канителиться, наказание объединил для наглядности – чтобы другим неповадно было. В среду их привели во двор Красных Казарм, раздели до пояса, поставили на колени лицом друг к другу, связали запястья в одну связку и начали сечь. Вообще-то наказание плетью применяют только для отъявленных каторжников, чтобы хоть как то усмирить. А тут – целых пятьдесят ударов.
Короче говоря, сержант потерял сознание на первом ударе. А Монкада потребовал, чтобы оставшееся количество досталось девке. С одной стороны, вполне логично… Но… Сержант не упал – что и спасло ему жизнь. Потому что по местным законам лежачего не бьют. Лежачего убивают…
Он не упал. Потому что держала его, чтобы он не упал, и получала свои девяносто девять ударов. Но, как говориться, шрамы у мужчины означают неумение избегать ударов, а у женщины – умение их терпеть. Сам я не видел, но, говорят, после экзекуции двое солдат оцепления упали в обморок, случайно поглядев на спину этой девки. Экзекутор вряд ли бил в полную силу. Но приятного мало, конечно…
– Она умерла?
– Стал бы я вам рассказывать все это, если она умерла. Нет, выжила. Говорят, даже осталась в Иерихоне.
– А почему – именно Прощеная среда?
– Монкада, говорят, вышел во двор, и при всех простил наказанных. А что бы ни одна баба в этом городе не покушалась во время войны на моральный облик его гарнизона, высыпал ей на спину пригоршню морской соли. Ублюдок! Я вижу, вас впечатлило? Самое главное – когда Монкада вышел, и, остановившись, наклонился над ней, и она ухватилась за его маску. И она глядела прямо в его лицо, чуть ли не минуту. Не на своего сержанта, а на него, на Монкаду. Поэтому она единственный человек, кто знает его в лицо. Единственный!
– Вы знаете ее? Можете показать?!
– Ни лица, ни имени ее я не помню.
– Нет, ну зачем я вам нужен? – ныл Картман, – Вы покажете меня Монкаде? И что дальше?
Агнесса не ответила. Джип занесло, и он остановился в тучах пыли. Трико и Хорхе вылетели на песок.
– Лопнула покрышка, – проворчал Хорхе, – Я же говорил, нельзя ездить на этом барахле, – У нас даже нет запаски! Что теперь делать?!
Агнесса поднялась на ноги. Оглянулась.
– Ничего страшного. Вокруг просто куча старого хлама. Глядишь – найдется и пара запасных колес. Оглянись. А лучше – пригляди за солдатом. Мы прикатим новое колесо.
Хорхе с ворчанием скрипя домкратом, принялся снимать спустившее колесо.
– Вот так всегда! Выезжаем к черту на рога на этой рухляди и в самый интересный момент, у нее лопается колесо. Хорошо, хоть пустынные ящерицы нас пока не настигли…
Хорхе снял колесо и откатил в сторону. Картман лежал рядом на песке.
– Хоть ты можешь мне сказать, далеко ли еще ехать? – жалобно спросил он.
– Не так далеко, что бы задавать этот вопрос десять раз… – ворчливо ответил Хорхе.
– В этом железе я зажарюсь. Снимите, а?
– Нельзя. Потому что убежишь.