Негритянки в ужасе смотрели на молодую хозяйку, боясь проронить хоть слове. Габриэла, напустив страху, удалилась с чувством выполненного долга.
С этого дня она стала строго следить за кухней, но уже не обращала внимания на еду доньи Анны, умудряясь незаметно бросить щепотку зелья.
Прошла неделя, никто не заметил никаких изменений в здоровье хозяйки. Габриэла в страхе и растерянности раздумывала, что бы это могло значить.
И вдруг сиделка доньи Анны прибежала к ней в слезах.
— Сеньора! Скорее! Донье Анне плохо! Она потеряла сознание! Где лекарь?
— Немедленно послать за лекарем! — Габриэла в волнении помчалась в спальню свекрови.
Та уже очнулась и лежала с осоловевшими глазами, мало что понимая вокруг. Только оглядывала всех, трудно дышала и молчала.
— Сеньора! Матушка! — бойко кричала Габриэла. — Вы уже очнулись. Что это было? Скажите, прошу вас!
Донья Анна перевела свой затуманенный взор с Габриэлы на дона Висенте.
— Прочь, поганцы! — прошептали её сухие губы. — Не омрачайте мне мои последние часы жизни! Найдите мне сына! Моего Андресито! Где мой Андресито?
Дон Висенте посмотрел озабоченно на Габриэлу. В глазах застыл невысказанный упрёк и осуждение. Габриэла незаметно пожала плечами и отступила в сторону, довольная решением свекрови.
Лекарь долго осматривал донью Анну.
— Думаю, что болезнь наконец активизировалась. Это вполне естественно. Медицина бессильна в этом случае что-либо сделать, дон Висенте. Сожалею, но сделать ничего больше не могу. Дни её сочтены. Господь решил приблизить несчастную к своим чертогам. Да упокой душу рабы божьей, смертный час близок. Крепитесь! Пути Господа неисповедимы!
Врач вздохнул, скорбно смотря на худое бледное лицо доньи Анны.
Габриэла в своей спальне сидела у окна, впитывая прохладу утреннего ветерка. В груди копошились волны то страха, то ликования, смешанное с понятием греха. Она не пыталась возвысить ни одно из этих чувств, предоставив им самим выбираться на поверхность её сознания.
И всё же страх заставил Габриэлу сегодня не спускаться в кухню. Какое-то время ей казалось, что она должна покаяться, признаться в содеянном. Но ещё бо́льший страх перед наказанием, тюрьмой и нищетой победили лёгкие порывы угрызений совести и чувство вины.
«Пусть теперь всё идёт своим чередом!» — думала женщина и заставила себя переключиться на другое.
Это другое не хотело вторгаться в голову, в сердце. Мысли о свекрови то и дело будоражили воображение, пугали, беспокоили. Было горько, муторно. Хотелось что-то сделать доброе, полезное. Но ничего не приходило в голову. Это злило, заставляло ожесточаться. Мысли приобретали забытые садистские наклонности. Внутри чесалось, словно чесотка, требуя выхода и удовлетворения.
Новые страхи тут же вторглись в её грудь. Предстали картины её рабства в долине, где она испила полную чашу страданий как телесных, так и душевных. Гнев, страх, мстительное упрямство вылилось на отсутствующих Эсмеральду и её бабку. «Вот виновники всех моих бед! Вот кому я должна отомстить! Жаль, что бабки нет в живых! Но осталась эта сестричка! Погоди же, дорогая! Узнаешь, что такое рабство и вонючий негр сверху! Ишь, красотка!» — продолжала думать Габриэла, утешая себя хоть таким образам.
Проходили дни, а донья Анна продолжала жить. Ей становилось всё хуже, но смерть лишь издали помахивала своей зазубренной косой, лишь грозя, не выполняя своих угроз.
И странное дело! Габриэла чувствовала удовлетворение от такого решения костлявой. Габриэла часто заглядывала в приоткрытую дверь спальни свекрови. Худое бледное лицо стало восковым. Тёмные брови оттеняли тёмные же круги вокруг глаз. С ужасом заметила, что во рту почти не осталось зубов, а пергаментная кожа ввалилась в провал рта. Было страшно, жутко. И Габриэла спешила тихо прикрыть дверь.
После таких зрелищ Габриэла долго не могла успокоиться. Что-то ворочалось в груди, что заставляло её переживать за донью Анну. Она уже честно и искренне выражала сочувствие дону Висенте. Тот молча выслушивал, ничего не отвечал, лишь согласно качал головой.
— Как дон Висенте постарел! — жаловалась Габриэла своей служанке, и та с наигранным сочувствием поддакивала госпоже.
— Успокойтесь, моя сеньора! Положитесь на Всемогущего Господа нашего. Будем молиться, испрашивать его благоволения, сеньора.
— Да, да! Обязательно пойдём в собор. Надо заказать во здравие и внести приличную сумму на нужды церкви.
Служанка подобострастно смотрела на Габриэлу, представляя, сколько и ей перепадёт за сочувствие и помощь.
Теперь Габриэла каждое утро просыпалась с чувством тревоги и страха. И первое, что спрашивала служанку — как состояние доньи Анны.
— Сегодня, сеньора, мне кажется хуже. Что-то с языком у неё. Говорит плохо. Почти ничего не понять.
— А дон Висенте? Что он?
— Почти не отходит от сеньоры. Почти не спит и часто зовёт сына, дона Андреса. Где он может быть?
Габриэла всё больше задумывалась, всё больше вину перекладывала на свою сестру Миру. Это стало навязчивой идеей для неё.
