— Не притворяйся, что всё так просто, — перебила его Саша, вонзив ногти ему в спину. Разве это не то, для чего мы рождены? Мы не выберемся, пока это не прекратится, а оно не прекратится, пока долг не будет выплачен. Твой брат убил мою сестру, Лев, — прошептала она, слова жгли его губы, — и нет надежды на мир, пока чаши весов не уравновесятся.
— Но обязательно ли это должна быть ты? — спросил он её, мучаясь. — Я не знаю, смогу ли простить тебя, Саша. Не знаю, смогу ли… сможем ли мы…
«Я могу только надеяться», — звучал в ушах Льва голос отца, — «что ты не бросишь своих братьев сейчас, когда они нуждаются в тебе больше всего».
— Тогда не прощай меня, — сказала она и поцеловала его снова. Её зубы впились в его губы, а он скользнул руками под её пальто, отчаянно прижимая к себе. — Не прощай меня, Лев, если не можешь, и уж точно не люби. Иначе мы просто выставим себя дураками.
— Саша, — прошептал он, подняв её лицо за подбородок, чтобы она посмотрела ему в глаза. — Я люблю тебя. — Он горько усмехнулся. — И буду любить, даже когда причиню тебе боль. И за это… мне так чертовски жаль.
Она напряглась, уловив перемену в его голосе.
— За что?
— За это, — сказал он, резко приковав её запястья к цепям ограды. Металлические нити тут же обвились вокруг них, и она раздраженно зарычала, свирепо глядя на него. — Я не могу позволить тебе это сделать, Саша, прости…
— Это меня не удержит, Лев, — отрезала она, а он отступил, растерянный тем, что сделал. — Ты знаешь, что не удержит, Лев!
— Нет, но это даст мне немного времени, — ответил он, быстро и отчаяно целуя её. — Времени, чтобы добраться туда первым.
— Он не один, — огрызнулась Саша. — Я не настолько глупа, Лев…
— Прекрасно. Может, мой брат и умрёт, но хотя бы не от твоей руки, — сказал он и оторвался от неё, задержавшись на секунду, чтобы в последний раз взглянуть на ее лицо, запомнить его очертания. — По крайней мере, это не ты убьёшь моего брата, Саша. Этого будет достаточно.
— Лев, — прошипела она ему вслед. — Лев, ты идёшь в ловушку!
— Но ведь я влюбился в тебя, не так ли, Саша Антонова? — он снова горько усмехнулся. — Я всегда был в ловушке.
Она почти вскрикнула от ярости, но он заставил себя не оборачиваться, исчезая в ночи.
(Святость могил)
Рядом с Гудзоном все казалось более мертвым и мрачным. Склад, о котором Саша попросила Бриджа сообщить братьям Фёдоровым, был совершенно не тем местом, какое выбрала бы Марья. Оно было не просто уединённым, а опасно изолированным — таким, где скорее находили свой конец, чем заключали сделки. Настоящая локация — концертная площадка — была безопасной, на виду у всех. Марья никогда бы не выбрала объект с множеством точек доступа и единственным путем к отступлению — рекой.
— Значит, это ты, крыса Фёдоровых, — равнодушно произнёс Иван, наблюдая, как человек повернулся. Его глаза и зубы сверкнули в слабом свете.
— Понятно, — сказал он, и Иван почти убедился, что Сашина догадка оказалась верной. Это был Роман, средний из братьев. У Дмитрия была знаменитая золотистая шевелюра, в то время как младший, Лев, выглядел значительно моложе и хрупче. У этого же была осанка командира, который постоянно оглядывается через плечо. — Так значит, это ловушка.
Роман легко вытащил из пояса пистолет, но Иван оказался быстрее. Он выбил оружие ловким движением большого пальца, а затем качнул головой, цокнув языком.
— Твоя магия ослаблена, — заметил Иван, прижимая Фёдорова спиной к бетонному столбу. — Возможно, тебе следовало подумать об этом, прежде чем стать врагом семьи Антоновых.
— Ты не один из них, — выплюнул Роман, побледнев от ярости или страха. Иван был уверен, что скорее от второго. Он шагнул ближе, принюхавшись, словно собака, и устремил на него холодный взгляд. Марья всегда говорила, что его театральность была самым устрашающим оружием. — Ты работаешь на них, — продолжал Фёдоров, резко меняя тактику. — Если тебе платят, то, наверняка, твою лояльность можно купить.
— Ты недооцениваешь Марью Антонову, — заметил Иван. — И, что ещё хуже, недооцениваешь меня.
Фёдоров скривился.
— Если ты собираешься убить меня, — прямо сказал он, — просто покончи с этим.
— Это та милость, которую ты оказал Марье? — спросил Иван, и Фёдоров едва заметно вздрогнул. — Думаю, она бы устыдилась, увидев своего убийцу, умоляющим о смерти. Ты позоришь её даже сейчас.
— Кто сказал, что это я убил её? — Театральность Фёдорова, отметил Иван, выглядела гораздо менее угрожающей. Она напоминала детский щит — что-то, за чем можно спрятаться. Она не могла скрыть его стыда и всего, что отражалось в его тёмных глазах.