В конце актерского монолога вдруг повевает неким ветерком. Еле заметным. Зритель замечает его по шелесту и трепету лоскутков, нашитых на боковины раструба, и чисто инстинктивно, подчиняясь ли движению воздушных струй или чисто психологическому порыву, подается вперед, словно что-то неясное тянет его в глубь сцены. Потом зритель успокаивается, снова садится удобно в кресло и продолжает смотреть. Герой же наоборот — так естественно и одновременно насильно оказывается затянутым в самый дальний край сцены, в зону прошлого, где стоят крохотные кроватка и стульчик. Рядом с ним они оказываются непомерно маленькими и трогательными. Этот масштабный сдвиг вызывает у зрителя чувство некоего трогательного умиления, продолжая ту линию человеческого и сентиментального, которая наметилась, или же могла наметиться несколькими минутами раньше в словах героя.
Теперь следует подумать, насколько эта сцена есть персонификация времен детства. Естественно, что в нашей памяти прошлое связано и с детством. Тем более, что присутствие на сцене кроватки всегда напоминает о детстве, усиливает эффект его присутствия. Но сама двукачественность происходит на сцене в зоне прошлого, о которой я говорил вначале, должна пересиливать воздействие членения сцены на временные зоны и давать предпочтение прочтению гомогенности происходящего. И детство, если этот образ и доминирует в представлении зрителя, то скорее как, по определению, кажется, Маркса (точно не помню, а справочного материала под рукой нет) — греки — это детство человечества. Так, кажется, он выразился. Во всяком случае, это имел в виду. И уж во всяком случае, это важно в нашем случае.
Герой садится на кроватку и начинает свой второй монолог, Все, что было сказано о первом монологе, в полной мере относится и ко второму.
ГЕРОЙ Вот назло вам умру. Прибежите, а я уже мертвый. Лежу неподвижно, а все кругом сначала не верят, а потом плачут. Особенно мама. Она громче всех плачет. И качается из стороны в сторону. Потом она смотрит на папу, а он разводит руками. Я лежу совсем мертвый, не так как сплю, а так, что папа сразу видит, что я мертвый. Он говорит, я слышу: «Я просто наказал его, я же не знал…» Мне так хочется вмешаться в их разговор и закричать: «Да я же не нарочно, а ты так больно…» И чувствую, что опять подбегают к глазам обиженные слезы. Но мне сейчас нельзя, а то догадаются, что я не мертвый. Хотя, что я! Я же мертвый, и никакие слезы не погубят меня. А что дальше? Дальше-то что? Мама что-то говорит, я не слышу. Плачет. А потом меня несут к могиле. Я, оказалось, был уже в гробу и украшен цветами. Это немного страшно, потому что я это все подробно вижу. Нет, тогда я лучше прихожу в себя. Я просто был в глубоком обмороке от несправедливого наказания. Я, конечно, мог запросто и умереть от этого. Но в данном случае я пришел в себя. Мама чуть не умирает от счастья, папа тоже. Я встаю из гроба. Нет, у меня нет сил встать, и папа берет меня на руки и несет. И просит прощения.
