Все происходит неким замедленным рутинно-процедурным способом. И тут же меня охватывает ужас: ведь я — убийца. Ужас несколько, вернее, даже в полной мере литературный: я, мол — Убийца. Внутри же меня ощущаю бередящее неотменяемое чувство, что убивать-то, собственно, было и необязательно, что убил я чуть ли не по собственной воле и инициативе, никем к тому не понуждаемый. Кошка уже от меня отвернулась и даже как будто высвободилась из моих рук, но по-прежнему висит на уровне моей груди. Я все хочу заглянуть ей в лицо, чтобы удостовериться в правильности содеянного, но не удается.
А вот уже не оказывается ни пистолета, ни мешка, ни огней — ничего! Только одно чистое смятение.
Тут вспоминаю, что сосед-то давно умер сам по себе без всяких подобных эксцессов. Даже припоминаются некоторые сцены его похорон — вынос гроба, музыка, моя мама почему-то вся в слезах. Но полной уверенности в том, что он давно умер, все-таки нет. Однако все равно несколько легчает.
Потом и вовсе понимаю, что это во сне. И полностью отпускает.
Начинается все невнятно. Сижу в каком-то кафе. Вернее, мрачноватом, шумном и дымном пивняке. Смотрю на все это сверху. И на себя тоже. Вижу поблескивающую лысину и отмечаю, что она не такая уж и неприглядная, как я предполагал, до сей поры не имея возможности обозревать ее с такой точки зрения. Приятно. Кругом шумят и говорят:
— Не трогайте их, не трогайте их, они же немцы. —
Замечаю двух неказистых мужчин. Видимо, военнопленные — догадываюсь я. Но их вид ничем не выдает ни их немецкости, ни указанной военнопленности. Некий мужик с тяжелым жестким лицом, исполненный недоверия, начинает приставать к одному из них. Тот не реагирует. Я вижу эту сцену уже крупным планом, как будто стою вплотную, в первом ряду окружающей толпы. Но в то же самое время сижу за отдельным столиком в стороне, наблюдая все это с отдаления.
Другой весьма складный и приглядный немец тоже оказывается около желчного крупного мужика и с блаженной улыбкой, видимо, не желая доставлять чрезмерную боль, крутит ему руку. Мужик не сопротивляется. Это выглядит достаточно жестоко. Но никто не комментирует происходящее. Просто молча наблюдают.
Встаю и ухожу. Прохожу мимо какого-то светящегося в темноте стеклянного кафе и понимаю, что это все буквально рядом с моей комнатой — именно не домом, а комнатой. То есть, в огромной многокомнатной коммунальной квартире времен моего детства в Сиротском переулке по соседству с Даниловским рынком. Все помещения квартиры, кроме моего, заняты подобными кафе и прочими увеселительными заведениями. Оттуда доносится шум веселья, громкие выкрики. Прикидываю, что было бы полезно для моей карьеры почаще посещать их. Почти у всех моих приятелей есть такие же по соседству, и они там проводят почти все время, заводя нужные знакомства.
Вместе с женой, молчаливо оказавшейся рядом, спешим ночной улицей, по дороге домой минуя какой-то киоск. Его работница оказывается приятной крупной девушкой, нашей давнишней знакомой. Мы затеваем с ней ничего не значащий разговор, во время которого она попутно, не глядя, обслуживает некоего неприятного типа. Тот уходит и моментально возвращается с претензиями. Девушка достаточно резко обрывает его. Мы с женой деликатно отходим и рассматриваем нехитрый ассортимент, выставленный в боковых стеклянных витринах ларька.
Мне в глаза бросается странная кукла, похожая на инопланетянина. Думаю: ну раз уже такие игрушки делают и продают, значит, это вполне подтвержденный факт. Они прилетели.
Нам надо уходить. Хочу попрощаться со знакомой, но жена мне делает еле заметный знак. Я замечаю, что девушка стоит, потупив голову, а некий толстый субъект, видимо, начальник, прямо в лице тычет ей какой-то маленький склизкий кусочек сизоватого мяса в целлофановом пакете. Я понимаю, что тот мерзкий тип нажаловался, и теперь нашей знакомой выговаривают за недосмотр. Она бормочет в оправдание что-то жалкое, типа:
— Но должна же я была показать ему, что мы солидная фирма.
Мы с женой проскальзываем мимо. В последний момент замечаю неимоверно крупные слезы, скатывающиеся по щекам несчастной.
