Это достаточно сложно, но в моей жизненной практике такое случалось не раз. Я это знаю. Жена не обращает внимания на мои манипуляции. Оставляю ее и бреду в свою комнату. Там, остановившись ровно посередине, вспоминаю, что отрезанию пальца предшествовали другие саморанящие операции. Задираю рубашку и обнаруживаю на груди разного размера многие шрамы.
— Как скопцы, — замечаю вслух и вспоминаю, что вот этот, самый крупный шрам под правым соском остался от моих попыток засунуть нож как можно дальше, но не вглубь, а под кожу вдоль ребер. Нож при том даже изогнулся, как тончайший эфесский клинок. Не прокалывая изнутри кожи, завернулся, огибая ребра, почти зайдя за спину. Припоминаю продвижение его под кожей наподобие шевелящейся змеи. Что-то было и еще, но больше ничего не вспоминается. И ладно.
Обращаюсь к своему любимому рисования, впрочем, ничем не напоминающему мои обычные графические образы. Обнаруживаю, что лист бумаги в середине залит чем-то красноватым и липким. Трогаю пятно указательным пальцем — да, липкое. Но тут соображаю, что пятно находится в центре, который все равно должен быть заштрихован дочерна и успокаиваюсь.
Все происходит в странном удлиненном помещении, типа пассажирского вагона, освещенном прямо как на картинах Веласкеса — какие-то куски пространства высветлены поразительно золотистым лучом света из бокового окна вагона. Остальное погружено в глубокую бархатистую тень, в которой, если приглядеться, через некоторое время все прорисовывается и можно разглядеть в мельчайших деталях. Какое-то время я наслаждаюсь этим живописным видением. Потом замечаю, что в вагоне нас двое — я и давно умерший писатель Владимир Федорович Кормер.
Я знаю, что он умер, но это нисколько меня не смущает. У нас с ним давние и весьма нелегкие отношения. Это придает всей атмосфере сна некое напряжение и большую неловкость. Я валяюсь на кровати, придвинутой к одной из боковых сторон вагона, среди многочисленных и опять-таки очень картинно перепутанных простыней. В луче света играют мельчайшие посверкивающие пылинки. Я жмурюсь.
Кормер сидит у моих ног за низеньким столиком с печатной машинкой. Из машинки торчит лист белой, прямо-таки сверкающей бумаги. Да и повсюду разбросаны бумажные листы. За нашими спинами присутствуют две молчаливые женщины. По одной за каждым. За моей спиной сидит, как я понимаю (но ни разу не оборачиваюсь, чтобы удостовериться в том) моя сестра. Она явно симпатизирует мне. Я это чувствую. За спиной Кормера — молодая светловолосая женщина. Но сидит она в таком удалении, что почти и не разглядеть ее черт. Она только неким дымчатым силуэтом виднеется на фоне какого-то голубеющего леса, или дальней гряды гор. Да это и неважно.
Кормер расположился за маленьким столиком на такой низенькой скамеечке, что его длинные ноги приходятся выше головы. Прямо как маленький ребеночек, проносится у меня в голове, или насекомое какое. Я, улыбаясь, взглядываю на него и тут же отвожу взгляд.
В это время он, несколько неловко выворачивая голову, поднимает на меня взгляд и говорит неприязненно:
— Ты ужасно пишешь, — и смотрит вопросительно. — Последние твои вещи чрезвычайно примитивны.
— А ты читал? — с выражением произношу я. Мне неприятны его упреки, но внутренне я чувствую их справедливость. Чтобы не выдать того, изображаю на лице некий вид иронической усмешки.
— Нет, не читал. Но это и неважно, — он уже и не смотрит на меня, склонившись опять к своей пишущей машинке.
— Конечно, конечно, — начинаю я с неким как бы вялым безразличием. — Если понимать только на поверхностном, сюжетном уровне, то… — уже продолжаю оправдывающимся голосом. Потом неожиданно перехожу на иной, почти агрессивный тон. — А у тебя-то самого-то? У тебя самого! —
— Что у меня? — неожиданно резко прерывает он меня. — Мы о тебе говорим! —
— Понятно, как критиковать других, так он горазд. А его самого и тронуть не моги! — ехидничаю я.
— Нельзя! Нельзя! — кричит он и размахивает длиннющими руками. Он не на шутку взбешен. Он удивительно искренен в своем возмущении. Мне это даже нравится, во всяком случае симпатично. Чтобы как-то снять напряжение, делаю нехитрый ход, сам понимая его слишком уж явную откровенность:
— Посмотрите, — обращаюсь я к обеим женщинам, — как он прекрасен во гневе. Действительно, очень красив! — а он и, вправду, красив.
Я смотрю на него и сам поражаюсь его неожиданной красоте. Он представляет собой нечто среднее между Мальборо-меном
и юношей, рекламирующим что-то там в распахнутой на груди белой шелковой рубашке. И все это опять-таки как бы с картины Веласкеса.
