Затем уже события разворачиваются на углу какой-то московской улицы. Снова полно посторонних. Мы всех спрашиваем, как пройти к некоему месту, причем, не называя ни дома, ни заведения. Но все понимают, куда нам нужно. Однако не знают точно, где это находится и указывают в разных направлениях. Вдруг жена вспоминает:
— Сен-Жермен. Больница Сен-Жермен.
Понятно, что если в Москве существует лечебница с подобным названием, то основана она иностранцами и, очевидно, как я понимаю, их же, в основном, и обслуживает. Видимо, дорогая, новая и с невероятно прекрасным уходом. Я недоверчиво поглядываю на жену, но тут же вспоминаю, что она — сама иностранка. Все правильно. Все понятно. Все как нужно.
Некая неприятного вида старая женщина, услышав название Сен-Жермен, говорит, что сейчас же и немедленно нас проводит, так как у нее там учится внук, и как раз время его забирать. Мы недолго спешим вдоль блестящих витрин современного города, как нам навстречу попадается мой сын с приятелем. У них где-то здесь недалеко припаркована машина. Поскольку пространство улицы, вернее проспекта, огромное, машина, как я понимаю, оставлена на другой стороне и к тому же в боковой улице. За ней надо бежать. И это нескоро. Приятель убегает.
Та же самая посторонняя неприятная женщина начинает все ближе прибиваться к нам. Она так тесно прижимается, что уже вижу только ее лицо с горящими глазами.
При этом я должен очень сильно отклоняться назад, чтобы что-то сказать жене. Женщина внимательно вслушивается в мои слова, пристально всматриваясь в меня — видимо, что-то такое понимает и чего-то хочет от нас. Жена, нисколько не стесняясь ее присутствием, говорит, что нам нужно быстрее избавиться от этой чужой и неприятной старухи, так как она явно хочет залезть к нам в машину. Я понимаю разумность этого довода. Сын, не обращая внимания на старуху, показывает на нашу небольшую лохматую собачку с черными блестящими глазенками, которую он, оказывается, захватил с собой. Собачка все время подпрыгивает и достаточно высоко, почти касаясь моего лица. Оказывается, сын тут бродит с самого утра, подыскивая ей модную одежду, которая сейчас достаточно неловко громоздится на собачке в виде плотно облегающего светло-синего пальто с таким же матерчатым домиком на спине. У домика двери и окна. Они все время ватно раскрываются и обратно захлопываются. Сын говорит, что это очень удобно. Все соглашаются. Я смотрю с некоторым недоумением и даже недоверием, но потом соображаю, что действительно, очень удобно.
Нынешний одежный дизайн шагнул очень далеко, превосходя в изобретательности все прочие области художественной активности.
Ведь, действительно — и красиво, и оригинально. Когда я буду собачку прогуливать, можно не таскать с собой бесчисленные сумки, а все складывать в этот домик.
Все вокруг как-то очень уж, даже чересчур упорядочено. Я определяю это для себя как геометрическое нечто. Оно выражается в неких прямых светящихся, похожих на неоновые, вертикальных линиях, заполняющих все бескачественное пространство. Линии вплотную придвинуты к моему лицу, профиль которого я сам вижу со стороны неким черным силуэтом на темноватом же фоне, пересекаемом ими. Потом, оказывается, что линии — это швы, прошивка темно-серого парусинового мешка, скроенного по тому типу, в каких на Западе упаковывают покойников (я это неоднократно видел в кино и отмечаю про себя: да, как в кино. Значит, все верно — мешок для покойников).
Я не вижу, но достоверно знаю, что в мешке мой сосед, который нарушил какое-то основополагающее, фундаментальное жизненное правило. Вообще-то он вполне приличный, дородный мужчина, с которым я, правда, весьма шапочно знаком. Вроде бы даже я спутываю его со своим отцом, хотя внешне отец нисколько не походил на него. И вроде бы я сам запаковал его и должен вот теперь убить.
Неожиданно вокруг оказывается полно животных. Они достаточно мелкие, почти карликово-игрушечные. Они вертятся под ногами. Даже ластятся. Я беру на руки маленькую кошечку. Она смотрит мне прямо в глаза. Я вспоминаю, что вроде бы это и есть соседская кошка, хотя там была как раз собака, которую сосед регулярно выгуливал. Но неважно, меня не смущает это несоответствие. Кошка не проявляет никаких эмоций, только глядит широко раскрытыми глазами какого-то полевого зверька. Значит, все правильно, я должен убить.
Как-то неловко вывернув кисть руки, приставляю оказавшийся у меня пистолет к мешку и стреляю. Звука не слышно, но рука вздрагивает.
