Из глубин отделения обрисовалась старенькая баба Шура, цыкнула на Кондюкова, и покатила Хаггарда. Несчастный американец действительно был на волосок от смерти. Он не осознавал, как ему кололи палец, чтобы взять кровь, как медсестра снимала его кардиограмму, как санитары придерживали его в рентгеновском кабинете. Он не видел, как рентгентехник вытащил его еще мокрый снимок, и хирург, едва взглянув на влажно блестящую пленку, произнес:
– Прободения нет, пока можно не оперировать, – и легко швырнул кассету со снимком в бак с фиксирующим раствором. Не видел Хаггард и того, как тремя минутами позже, техник наклеил на его снимок бирочку с фамилией “В. И. Кондюков, N 15277”, а его бирочку: “М. Хаггард, N 15278”, наклеил на снимок с изображением грудной клетки с тремя сломанными нижними ребрами, и вывихом правой ключицы. Спустя еще двадцать минут снимки легли на стол врача приемного отделения, и он распорядился:
– Шура, Кондюкова – в первую хирургию, Хаггарда – в травматологию! – и старая санитарка баба Шура, ворча, покатила каталки по указанным направлениям.
Боль отпустила только после того, как медсестра шырнула ему в зад что-то обезболивающее:
– Терпи, иностранец, сейчас тебе перевязку сделаем.
К немалому удивлению Хаггарда, сестра отвела его в гипсовую комнату, и начала умело накладывать гипсовую повязку.
Хаггард хотел было сопротивляться, объяснить, что гипс не нужен, но случайно заглянул сестричке в глаза.
Взгляд этих голубых глаз, преодолев все языковые и культурные барьеры, объяснил ему, что лучше расслабиться, так как гипс все равно будет наложен, а в случае сопротивления ему будет сделан укол аминазина, после которого самые пламенные борцы превращаются в покорных Герасимов.
Хаггард вздохнул и расслабился. Сестра туго стянула ему ребра, перешла к бинтованию плеча, и зафиксировала его руку сбоку от грудной клетки – повязка типа “биплан”. Спать ему пришлось сидя, чтобы не мешать правильному застыванию гипса. Он дремал, и ему снились голубоглазые медсестры, бинтующие Дэвида, и его морских пехотинцев. Дэвид был спеленат как мумия, и клялся, что ничего не знает ни о Хаггарде, не о Ракшасе, не о Великом Драконе. Хаггард слушал его и недоумевал: кто это такие – Ракшас и Великий Дракон?
… Утром на конференции у главного врача случился скандал.
– А я говорю, что это уже не первый случай! – кричал заведующий хирургическим отделением. Да Ломакин специально всех иностранцев к себе кладет. Почуял богатого клиента, тут же сломал ему в приемнике пару ребер, – и к себе. Основное заболевание – перелом! А мы к нему консультантами? Не пойду! Хаггард должен лежать в моем отделении!
Заведующий травмой Ломакин, встал, напрягая могучую грудную клетку:
– Мы из больных баксы не выколачиваем! Они нам сами дают! А ваши люди так отмудохали ночью больного Кондюкова, что его под утро доставили к нам со множественными переломами! Кондюков утверждает, что у него пытались отнять доллары! – Ломакин потряс толстым волосатым пальцем перед очками заведующего хирургией, – Хаггард останется у нас, а вы будете его консультировать. Лечащими врачами будем мы! – Травматолог согнул могучую руку, и ударил кулаком по ладони.
Главный врач хлопнул по столу кучей разбираемых историй:
– Хватит базара! Константин Гермогеныч, – он обратился к белому от возмущения заведующему хирургией, – это недопустимо! Голубчик, ну какие могут быть “боли в эпигастральной области”, когда на снимке ясно виден вывих ключицы! Я на ваши художества закрывать глаза больше не намерен! Теперь о больном Кондюкове. Это не здорово. Из вашего отделения он попадает в травматологию. Где его рентгеновский снимок? Пропал?
Главврач строго оглядел присутствующих. Зав хирургией был уже бледно-зеленого цвета, Ломакин хитро смотрел в пол.
– Так, Константин Гермогеныч напишет объяснительную, Хаггард будет лечится в травматологии, больного Кондюкова дообследовать и лечить тоже в травматологии.
Утром, прогуливаясь по больничному коридору, Хаггард столкнулся с нос к носу с сантехником Кондюковым. Кондюков был загипсован так же, как и Хаггард, с тем лишь небольшим исключением, что гипсовый техник зафиксировал ему в виде крыльев обе руки.
– Братан, покурить не найдется? – обратился Кондюков к Хаггарду.
– Не курю. Что это с вами? – спросил он, с сожалением глядя на Кондюкова.
– Отмечали день Независимости.
– Рановато до четвертого июля, – произнес Хаггард.
– Наш день Независимости. День свободной России, балда! – Кондюков не врубался, что перед ним американец.
– От кого независимость? – Хаггарду было легче, и хотелось поговорить.
