Обмозговывая выход из сложившегося положения, я думал о том, что не плохо было бы, если б кто-то взял меня на какую-нибудь работенку. Пошел бы и поденщиком, но, как мне известно, в нашем городе среди обычных его жителей непринято нанимать работников. Связывать это можно, либо с низким уровнем жизни, либо с контролем со стороны государства; склоняюсь к первому.
Податься в преступники. Такая идея навещала меня не однократно. Однако, сию стезю выбрать я так и не решился. Отнюдь не по причине трусости, а из-за предусмотрительности — существенно увеличиваются шансы того, что меня обнаружат.
А вот Ева, которую было решено не держать в блаженном неведении, предлагает еще кое-что. Она говорит, что надо пойти на контакт с Марптоном. Ей кажется, что отец, ранее всегда склонный потакать капризам дочери, смилостивится, и обустроит нам в конце концов достойное житие. Стоит только ей прийти к нему на поклон, полагает моя возлюбленная, как он сразу же закроет глаза на невиданность нашего с ней союза и простить все на свете, и даже младенцу не причинит никакого вреда. Поначалу я воспринимал сие предложение как бред, но в последние дни отыскиваю все больше и больше доводов за него. Почему отец не может простить дочери следование по пути своих чувств, если до этого он не ограничивал ее практически ни в чем? Теоретически, допустимо. Да и на наш брак закрыть глаза ему под силу — выделит нам где-нибудь в безлюдном части Зоны 15.2 уютный домик и скроет таким образом нас от глаз соратников своих. Выдаст ребенка моего потом за сына своего, или что-нибудь в этом роде… Немного утопично, но не настолько, чтобы не иметь оснований притязать на то, чтобы быть правдой. Наверно, так и рискнем — глядишь, получится.
Я встаю и иду в дом. В первой комнате, как обычно, пусто, во второй находится Ева, восседающая на кровати возле колыбели, в которой сладко спит младенец. У нее грустное лицо и понуренная голова. Да, ей тоже не мила реальность, в которой нам отведена роль ничтожеств. Ничего, потерпи еще чуть-чуть, моя любовь, скоро все изменится, правда только не знаю, в худшую или лучшую сторону, но уверен, что скучать точно не придется.
— Давно спит? — начал я почему-то с постороннего ответа.
— Минут десять назад как уложила его. — печально ответствовала слепая.
— Ну и пускай спит, — глупо сказал я, но быстро ретировался, продолжив: — А я к тебе с разговором пришел.
— Это хорошо. — безразлично вымолвила Ева. — С каким?
И после этого ей было пространно объяснено, какие чувства обуревают меня, какими взглядами я руководствуюсь, и какое решение было в итоге принято. По мере того, как монолог развивался, черты слушательницы постепенно просветлялись. В тот момент, когда губы мои сомкнулись, ознаменовав таким образом окончание речи, Ева была в самом наилучшем расположение духа, если говорить, конечно, за последнее время. К ней вновь вернулась ласка, которую она то и дело направляла по моему адресу то при помощи кратковременных объятий, то при помощи поцелуев и нежной интонации в голосе. Милая картинка, конечно.
В общем, спустя полчаса Ева была полностью собрана и готова, как ей казалась, ко встречи со отцом. Она облачилась в премиленькое платье красного цвета, и это существенно ее преобразило — все следы, что умудрилась оставить на ее лице жизнь, полная лишений, пропали, и она стала походить на ту самую Еву, что мне некогда довелось повстречать впервые, в баре «Мир кровавого туза».
Я обратился с просьбой к Ливию проводить незрячую до ближайшего полицейского участка. Он дал согласие, а после выслушал короткую лекцию о том, что несмотря на необходимость передачи Евы на попечение того или иного стража порядка, самому ему следует остаться незамеченным. После небольшого обсуждения, мы единогласно заключили, что таковое поручение вполне выполнимо.
Моя возлюбленная целует несколько раз продолжающее спать дитя, а затем, ведомая сначала мною, а потом сумасшедшим, добирается до выхода из кладбище, где на некоторое время останавливается.
— Ид, я люблю тебя, — радостно говорит она и на прощание обнимает меня. — Все будет хорошо. Ты тоже так думай. Я уверена в этом, а ты доверься мне.
— Да, конечно. Но удачи все равно пожелаю. Удачи! — говорю я и чмокаю ее в щеку.
После этого они уходят, оставляя тем самым меня в одиночестве, но таковое продлится совсем недолго, потому как в лачуге имеется напарник для компании. Вот к нему и пойду, пускай займет внимание и отвлечет от дум грустных.
Все еще спит. Удивительно. Неужели все младенцы могут обходиться практически полностью без бодрствования? Если не все, то вот этот, что моим сыном является, точно умудряется так жить — он не спит лишь когда ест. Бывает еще поплакивает маленько, но не особо к этому тяготеет: пару раз ночью завизжит, пару раз днем, вот и все.
