Чему я удивляюсь? Так начинает жизнь почти всякий человек, в том числе и великий. Хм, великий… Главное вырасти тебе, парень, а там не заржавеет, чего-нибудь точно достигнешь. Не станешь отцом для нового человечества — не беда, поступишь в актеры, как отец твой, и можно не сомневаться, что местечко тебе кто-нибудь выделит. С твоей-то внешностью… Что за бред в моей голове?! Какой актер, какое местечко?! И вправду оскатиниваюсь, даже к идеализированию не прибегаю — верный признак того, что идентифицирующий себя человеком склоняется к жизни в гармонии с животным началом. Разум затупляется и перестает постепенно выполнять функции, заключающиеся в том, чтоб раздвигать рамки реального, и чтоб помогать владельцу сознания ощущать собственное величие… О абстракции, называемой душой, как-то и вспоминать мне не хочется.
К чему это я? Как же тяжело все-таки истощенному следить за ходом своих мыслей. Стартуешь с одного, оно приводит тебя к другому, далее встречаешься с третьим, и так начинается кажущееся порой чуть ли не бесконечным путешествие. Причем переход од одной думы до другой не занимает почти никакого времени, в голове все существует будто одномоментно. Прекрасное состояние, да только вот сознание ограничено, и ему не под силу справляться с этим.
Обуреваемый подобными мыслями, я уснул на ложе, расположенном менее чем в метре от кроватки ребенка.
Разбудил меня плач. Что побудило на сей раз его заставить воздух разносить по комнате звук, не знаю, но как только малыш был взят на руки, он снова умолк и чуть погодя уснул. Странный, право, малый! Просто ему вдруг захотелось, чтоб кто-то потаскал его, освободив таким образом от давления заградительных стенок колыбели.
Сон мой был, по всей видимости, относительно продолжительным, так как выйдя со своей крохотной ношей на улицу, я повстречал воротившегося Ливия.
— А, встал уже! Не хотел будить. — как бы немного оправдываясь сказал он. — Ждал когда сам проснешься… В общем, проводил ее.
— Очень хорошо. Без происшествий?
— Да какие там происшествия. Оставил возле участка ее и ушел. Издали потом увидел, как к ней кто-то подошел и завел вовнутрь.
— Спасибо тебе. — сказал я, а затем вошел обратно в дом, вынес оттуда облепленный глиной стул и, установив его недалеко от входа в жилище, сел. Дитя все это время дремало и его не тревожили те манипуляции, что к нему применялись, пока отец, державший его в своих руках, занимался доставкой упомянутого предмета мебели в нужное место.
Гигант последовал моему примеру, и, скрывшись ненадолго от глаз в своей обители, вышел из таковой уже с небольшим табуретом в руках. Последний был размещен близ меня, и Ливий умастился на нем. Я посмотрел на его лицо, такое светлое и такое доброе, и мне почему-то стало жаль великана. Такой человек не нужен миру, нигде ему нельзя найти применения, разве что вот здесь — среди могил. Только мертвыми он может быть понят, а для живых, даже для уродов, он посмешищем будет. Может по этой причине какой-нибудь бюрократишко сжалился над ним и отрядил работать на кладбище, дабы общество не могло досаждать ему? Да нет, никто ему не досаждал бы, просто он сам по причине своих добродушности и чистосердечия окончательно выжил бы из ума, а потом быстро зачах бы. С этими моими идиотским заключениями идет в разрез тот факт, что он привязался ко мне — не отличающемуся особыми благородством и порядочностью уроду. Хорошая головоломка. Надо бы разрешить, пока есть время и пока не хочется грустить, предаваясь представлениям о том, какой может быть результат у Евиного визита.
— Ливий, — он слегка вздрогнул после обращения, чем дал мне знать, что в этот момент его мозг точно не подбирал слов для того, чтоб начать разговор со мной, а куда-то далеко отсюда унес своего владельца.
— Ага, — не без растерянности произнес потревоженный.
— Скажи мне, друзья у тебя есть?
— А что это ты спрашиваешь? — сквозь голос его чувствовалось смущение, на некий миг завладевшее им.
— Да, так… Смотрю на тебя, и кажется мне, что людей особо к себе не подпускаешь ты. — с хитрости начал я, целью которой была попытка расположить собеседник к словоохотливости.
— Ну это ты зря. С чего это мне не подпускать? Вон скольких подпустил, — он кивнул головой в сторону кладбища.
— Так они ж все мертвые. — как-то машинально сказал я, хотя ранее почему-то никогда не брался убеждать старика, когда он говорил о трупах, как о живых, что их всех людьми уже назвать нельзя.
— А что это меняет? — спокойно спросил Ливий. — Для меня ничего не меняет. Заботы требуют? Конечно! У того дожди размыли холм, у того камень накренился, у того травою все поросло.
— Но ты же ухаживаешь за ними не потому, что они просят тебя… — я хотел продолжить, но был прерван возражением.
— Так значит, надо ждать до тех пор пока попросят? Или думаешь, что если не просят и даже точно знаешь, что никогда не попросят, делать ничего по собственному желанию не надо? Выходит тогда, что человека и вовсе можно не предавать земле.
