А теперь я должен сменить тему и закончить не как советчик, а как проситель. Я болен, и мне нужна твоя помощь, Джонни. Я не имею понятия, сколько придется пробыть в больнице, а остров нельзя оставлять без присмотра. Я вынужден был предложить расчет бедняге Хасперу, он уже не в состоянии выполнять какую-либо серьезную работу, и я действительно считаю, что с возрастом он помешался. С момента предупреждения об увольнении прошло уже какое-то время, но никаких признаков его подготовки к отъезду я не заметил. В моем состоянии я просто не могу решить эту проблему, поэтому был бы весьма признателен, если бы ты за это взялся.
А в общем-то, Джонни, я прошу тебя приехать на остров. В один прекрасный день гостиница станет твоей, может, даже в недалеком будущем. Ты получил в наследство много плохого; остров – это одна из хороших вещей. Надеюсь, ты найдешь способ сохранить его.
Я должен идти: Херб Эндрюс ждет. Мне не очень-то хочется в больницу, но, видит Бог, живот болит ужасно, и со времени твоего отъезда мне ни разу не удалось удержать в желудке пищу. Вот видишь? К моим прочим грехам добавилась жалость к себе – я этого не хотел. Навести меня, если сможешь, и позаботься об острове по крайней мере до июля, когда приедут другие. Жизнь – это борьба с неравными шансами. Я очень надеюсь, что ты не женишься, но, если ты сделаешь это, желаю тебе счастья. Может, жизнь в конечном итоге это игра в „орла или решку". Если так, то в нашей семье наступил черед выигрыша.
Спешу, обнимаю, Папа».
Сидя на диване в гостиной рядом с Молли, Джон медленно перечитал письмо. Желваки играли на его лице. Он закончил чтение и передал письмо Молли.
– Думаю, нам лучше выехать на остров, как только мы поженимся, – сказал он.
Молли читала без признаков эмоций, если не считать того, что непрерывно сжимала и разжимала ладонь. Возвращая несколько исписанных страниц Джону, она сказала:
– Плохо, что он болен. Конечно, мы поедем.
Джон передал письмо Сильвии. Когда она его читала, ее губы были плотно сжаты. В голове вертелся ответ Барту: «Я узнала благодаря Кену, что вопрос не только в том, что хорошо, а что плохо, – хотела бы она сказать. – Вопрос в том, чтобы, столкнувшись с проблемой, решить ее с любовью, и у всех нас по крайней мере есть шанс попробовать сделать это!» Протягивая письмо Джону, она сказала: – Не расстраивайся из-за этого. Она хотела было выложить всю аргументацию, заготовленную для Барта, но поняла, что слова не помогут. Молли и Джон смотрели друг на друга с молчаливым напряжением. Сильвии стало ясно, что письмо шокировало Молли, и дети не станут его обсуждать в ее присутствии. Джон напустил на себя безразличие и спокойствие, но взглядом пытался подбодрить Молли. «Им надо побыть одним», – подумала Сильвия и, взглянув на часы, заметила: «Мне пора встречать Кена»; эта фраза прозвучала бессмысленно, поскольку Кен уехал по делам в Нью-Йорк и ранее, чем через три часа, не ожидался. Она быстро вышла из комнаты.
«Проклятый Барт, – размышляла Сильвия, садясь в машину и с шумом захлопывая дверцу. – Какой прекрасный свадебный подарок он приготовил: пророчество рокового конца, благовидная поддержка поражения, очаровательное изъявление уверенности в вероятности катастрофы. Будь он проклят, – думала она, – он не должен был писать такое письмо сейчас – это совсем не то, что нужно детям».
Ведя машину без какой-то определенной цели, Сильвия почувствовала, как у нее в голове один за другим складываются ответы Барту. «Как странно, – сказала бы она. – Отец может покупать дочери шубы и автомобили, позволять ей тратить сколько угодно на вечеринки, но помочь ей выйти замуж почему-то считается безнравственным. Родители могут выделять достаточно большие средства, чтобы их сын мог позволить себе любые безрассудства; оплачивать его счета из винных магазинов, прямо или косвенно субсидировать развлечения каждой шлюхи в городе, но помочь ему жениться в молодом возрасте они не могут; нет, во всем этом есть что-то особенно порочное. Разница между тем, что происходит на самом деле, и той грязной маленькой историей, в которую ты все это хотел обратить, – мысленно продолжала Сильвия свою пылкую речь, – эта разница в том, чему научил меня Кен. Она заключена в одном коротком слове: любовь. Это то самое слово, которое ты, Барт, не упомянул в своем длинном письме ни разу; незримые свойства этого слова, о котором ты так мало знаешь, могут сделать из поражения триумф».
«Да, триумф, – говорила она про себя, – триумф над одиночеством, триумф детей и триумф их с Кеном, триумф любви, любви детей друг к другу и нашей с Кеном любви к ним».
Сильвия вдруг заметила, что едет слишком быстро. Она сбросила газ. Барт нашел бы ее экстравагантную риторику глупой, уныло подумала она, воображая его ответ: «О, Сильвия, ты стала такой жизнерадостной!»
«Да, я жизнерадостна, – ответила бы она, – а слово это – красивое, если его правильно использовать».
