— Ну да, — улыбнулась Катя, — моя мама у ее мамы постоянно стриглась, мы в детстве дружили. А недавно встретились случайно, я узнала, что Света на рынке работает, и попросила помочь мне с обувью.
— А Вовке звонили? — деловито спросила девушка.
— Она давала телефон, но я потеряла, — соврала Катя.
— Ладно, пошли. — Девушка выскочила из-за прилавка и крикнула:
— Валь, я на минутку. Приглядишь?
— Иди! — отозвалась басом пожилая женщина, сидевшая за соседним прилавком.
— Меня, кстати, Кристина зовут, — сообщила девушка и, лихо прорезая толпу, вывела их на улицу. У входа шла бойкая торговля и народу было не меньше, чем внутри. Пахло шашлычным дымом, пригоревшим тестом, воздушной кукурузой. Сновали кожаные мрачные братки, плевали под ноги, мутными, как у дохлых рыб, глазами прощупывали толпу. С некоторыми из них Кристина приветливо здоровалась. Ей надменно и тупо кивали в ответ.
У засаленной жаровни, над которой крутилось веретено со слоистым черноватым мясным клубком, Кристина остановилась. Маленький, щуплый, совершенно лысый мужичонка ловко срезал ножом полоски мяса, закладывал их в плоские лепешки.
— Привет, Вовчик, — улыбнулась ему Кристина, — где Светлана, не знаешь?
— А че такое? — хриплым фальцетом спросил мужичонка, не прерывая своей работы.
— Она сегодня должна была торговать, даже не позвонила. Меня ребята вызвали, товар-то привезли, торговать некому. Куда она делась?
— И че, не звонила? — равнодушно спросил Вовчик.
— Нет. Пропала. Она у тебя, что ли, ночевала?
— Обещала, — кивнул Вовчик, — но не приехала.
— Простите, когда вы в последний раз ее видели? — осторожно вмешалась в разговор Катя.
Вовчик на миг застыл с ножом в руке, окинул Катю и Пашу неприятным взглядом, не сказал ни слова и вопросительно уставился на Кристину. Та засмеялась и помотала стриженой головой.
— Нервный ты, Вовчик. Сразу видно, Светка сегодня у тебя не ночевала. Это знакомые ее. У девушки с обувью проблемы. Размер нестандартный, маленький, а Светка обещала сегодня привезти.
Вовчик немного расслабился, опять заработал своим ножом.
— Она вчера днем позвонила, сказала, вечером будет, часов в двенадцать. И — с концами. Полночи ее ждал, как дурак. До трех спать не ложился. А дома нет ее? Может, заболела?
— Нет, — покачала головой Катя, — я звонила ей домой.
— Ну, тогда не знаю, где она шляется. Вовчик принялся отпускать скопившимся покупателям свои плоские лепешки с мясом, ловко считал мелочь жирными пальцами. Разговор был окончен.
— Да ты не огорчайся, — подмигнула Кате Кристина, — сейчас найдем тебе туфли. Чтобы на «Динаме» туфель не найти — такого в жизни не было. Тебе какие? Нарядные или на каждый день? Светлые? Темные?
— Нет, спасибо. В другой раз… — А кроссовки? Я бы вам скидку сделала, а?
— Спасибо, — улыбнулся Паша, — тоже в другой раз.
В машине они оба закурили.
— Подожди, — тихо сказал Павел, — не паникуй. Во-первых, еще неизвестно, она ли это. Во-вторых, могла девушка Света просто загулять. Вдруг у нее, кроме Вовчика, есть еще кавалеры?
— Знаешь, кто-то был у меня дома. Уже потом, после смерти Глеба. — Катя нервно передернула плечами. — В кармане халата я нашла чужой лифчик. А Жанночка сказала, что стирала халат в ту ночь, когда… Господи, какая гадость.
Дубровин завел мотор, выехал с платной стоянки.
— Ты хорошо знала эту Светлану Петрову? Что она за человек?
— Мы не виделись лет восемь, — задумчиво произнесла Катя, — в последний раз встретились на свадьбе. На нашей с Глебом свадьбе. Она пришла со своей мамой. Элла тогда еще совсем почти не пила, была дамским мастером в «Чародейке». Таких нужных людей — парикмахеров, дантистов, портных — принято приглашать на всякие ресторанные торжества. Свадьбу справляли в «Праге», народу — человек триста, не меньше. Ответственное мероприятие, на котором ты обязана сиять от счастья и публично, по команде, целоваться… При первом вопле «горько!» я поклялась про себя, что если буду еще раз выходить замуж, то без всяких ресторанных застолий, без этой идиотской фаты. Я выдержала торжественную часть и тихонько сбежала через кухню в комнату отдыха для оркестра. А там никого, только в уголке сидит курит Света Петрова. Она успела здорово напиться. Тормоза полетели. Высказала все, что обо мне думает. Я потому и запомнила, что столько гадостей сразу ни от кого никогда не слышала. Она с детства называла меня «сушеной Жизелью», но ничего другого себе не позволяла. А тут прорвало. Не, хочется вспоминать. Противно.
— То есть она с детства тебя ненавидела? — спросил Павел. — За что?
— Она весь мир ненавидела. Наш мир — мой, Глеба, родителей, его и моих. Но именно в этот мир ее тянуло магнитом. Получался замкнутый круг. Ее мама хорошо зарабатывала и вообще была чудесной женщиной. А Свету раздирали комплексы.
— Она что, была очень некрасивой?
