То, что открывается взору, похоже на полотно художника-ташиста. У Агацумы светлая кожа, но на спине её практически не видно. Всё пространство от плеч и до пояса джинсов покрыто плотными частыми рубцами примерно одинаковой длины и толщины. Разница лишь в том, что одни совсем бледные и выцветшие, а другие — тёмно-багровые, выпуклые и чёткие.
Это омерзительно… Настолько отвратительно, что в горле встаёт опасный ком. Несколько раз я сглатываю, чтобы прогнать тошноту.
Спрашивать, что это, смысла нет. Спрашивать, откуда это, тоже. Спрашивать, кто это сделал…
Мозаика складывается. Резко, отчётливо; с неприятными щелчками встают на места последние детали. И сразу столько ответов на мои риторические вопросы появляется, как будто решебник по математике открыл. Теперь ясно, что это были за тренировки и «индивидуальная программа». Теперь понятно, в чём секрет Агацумы по умению переносить боль. Теперь очевидно, и причём тут сама боль. И Ритсу, на которого Соби постоянно смотрел тогда, во время показательной дуэли… Ритсу.
Ритсу!
Кулаки сжимаются сами собой до ломоты в пальцах. Словами трудно описать всю гамму охвативших меня эмоций. Ненависть и отвращение плавают где-то на поверхности.
Мы стоим в полной тишине почти минуту. Наконец у меня получается выдавить из себя единственное слово:
— Чем? — получается хрипло, тихо и сквозь зубы.
— Плеть, — звонким ударом звучит ещё одно слово.
Видимо, посчитав, что я насмотрелся вдоволь, Соби поворачивается ко мне лицом, опускается на колени, чтобы поднять и надеть рубашку, но, едва взяв её в руки, так и остаётся сидеть на полу.
Мы опять молчим.
— Долго? — спрашиваю я наконец.
— С тринадцати.
Похоже, односложные вопросы и ответы — это всё, на что мы сейчас оба способны.
— До?
— Перед тем, как ты забрал…
Припоминаю свой визит к Минами для первого разговора. Тогда Соби пулей вылетел из его кабинета, ещё и возмущался при этом, спрашивал что-то вроде: «Почему сейчас?». А Ритсу ему что-то ответил про последнюю тренировку. Теперь понятно, что там происходило. Ещё вспоминается запах пота, показавшийся мне тогда странным. Это просто был холодный пот — от боли.
За то время, пока я воскрешаю в памяти недавние события, почему-то утихает злость. Она не исчезает — лишь притупляется. Но и этого вполне достаточно, чтобы наружу вылезло совершенно иное, неуместное в таких случаях чувство. Горечь. Как будто мне подарили огромную коробку с тортом, но внутри оказался лишь подгоревший кекс. Или нет, не так. Внутри действительно оказался торт, но весь смятый, разодранный и изуродованный.
Он изуродовал. Мою вещь. Посмел разукрасить то, что должно было стать моим. Оставил на моей собственности свои отметины. Эта грязь… эта мерзость…
Смотрю на часы: стрелка уверенно движется к цифре «три». Обхожу Соби, который моментально вскидывает на меня глаза, и иду в прихожую обуваться.
— Сэймей, куда ты? — в его голосе волнение и уже неприкрытый страх.
Вместо ответа вытаскиваю из замка ключ и с грохотом жахаю на тумбочку.
— Убирайся из моей комнаты немедленно. Не забудь запереть дверь. Ключ заберу позже.
Прежде чем Соби успевает сказать что-то ещё, выскакиваю в коридор и иду на улицу. Даже не думаю о том, что оставил Агацуму одного в своей спальне — ничего он там не сделает. Свалит, как я и велел. Выпроваживать его у меня нет ни времени, ни терпения. А если бы и выпроводил, сейчас мы бы наверняка шли неподалёку друг от друга, а я его видеть не могу. Тошно.
Дорогу до административного корпуса почти не помню, ноги сами выруливают на нужные дорожки и огибают углы зданий. В голове по кругу прокручивается всего несколько слов: грязь, мерзость, уродство. Но совсем скоро понимаю, что далеко не эти эпитеты царапают меня больше всего. В конце концов, Агацума не для того мне нужен, чтобы его разглядывать. И методы воспитания его сенсея — дело десятое. Просто…
Просто Соби — чистый Боец. Что уже означает: не совсем мой. Моё Имя никогда бы не появилось на нём естественным путём, мне изначально пришлось заявлять свои права на него, как бы унизительно для меня это ни звучало. Ничего, я с этим смирился — оно того стоило, а гордость несильно пострадала. Всё, к чему я стремился в последнее время, — это доказать и себе, и Агацуме, что отныне он принадлежит только мне. Здесь не должно быть никаких помех, ни один человек не имеет права вставать между нами. Я даже смирился с его странной привязанностью к Минами, у меня почти получилось забыть, что до меня в жизни Агацумы был кто-то другой. Я практически одержал победу в этом бою с самим собой. Но только что получил наглядное, отвратительное подтверждение тому, что у Соби есть прошлое, которое пока не собирается его отпускать.
