Наконец он переводит взгляд на меня… Такой, осмысленный, но не совсем добрый взгляд.
— Например, чего, Сэймей?
И это звучит так по-взрослому, более того, так логично, что мы как будто сразу меняемся местами по шкале возраста. Теперь я задаю глупые вопросы и получаю на них умные уточнения.
— Не знаю. Например, сладкого. Хочешь мороженого? Или хочешь… посмотреть что-нибудь? Поговорить? Сходить?.. — я качаю головой. — Рицка, я не знаю. Правда. Я понятия не имею, что…
— …делать со мной дальше, — спокойно заканчивает он.
— Не волнуйся, я разберусь, — улыбаюсь я, чувствуя, как маленькая ладонь находит мою руку. — Ты мне… только дай немного времени, ладно? И я разберусь. Обещаю.
— Я тебе верю.
— Вот и славно. Так ты… хочешь?..
— Нет. Сэймей, извини, но я ничего сейчас не хочу.
— Хорошо, как скажешь. Тогда… мне уйти?
— Я не хочу, чтобы ты уходил, я просто хочу…
Договорить ему не даёт вежливость, но я-то всё понимаю.
— Ладно, побудь один, — легко поцеловав его в щёку, встаю и иду к себе, чтобы обнаружить, что, несмотря на моё двухнедельное отсутствие, заняться абсолютно нечем.
Вот так, за занятием ничем, которое состоит в основном в прогоне по кругу одних и тех же неутешительных мыслей и в безуспешных попытках услышать через стенку, что говорит мама, пару раз навестившая Рицку, проходит несколько часов. Наконец в дверях звенит папин ключ, а вскоре нас зовут к ужину.
Я теперь у Рицки что-то вроде провожатого, так что спускаемся мы вместе, я подсказываю, на какой стул ему сесть, потому что направляется он прямиком к моему. Но пусть лучше продолжает сидеть у стены — там ему всегда было уютней.
Когда мы наконец рассаживаемся и приступаем к ужину, я понимаю, что у нас возникла неловкая и довольно неприятная проблема. Я её, конечно, предвидел, и это было единственное, из-за чего мне не хотелось возвращаться с Рицкой домой. В клинике мы были одни. Мы могли разговаривать, а могли и просто сидеть рядом и молчать — такое времяпрепровождение ни его, ни меня не смущало. Но теперь нас четверо, а количество людей обратно пропорционально времени, за которое молчание превращается из мирного в неуютное.
Я с надеждой жду, что хотя бы мама заговорит с Рицкой, спросит что-то глупое и банальное, например, как его самочувствие, скажет что-нибудь утешающее, начнёт рассказывать забавный случай из его детства… Но она молча жуёт свой рис и поглядывает на отца. А отец у нас — сама безмятежность! В одной руке палочки, которыми он орудует не глядя, в другой — газета. Только вот уже минут пять прошло, а страницу он до сих пор не перевернул.
Ну и что?
Не понимаю, теперь все будут делать вид, что всё нормально? Что ничего не произошло, что всё как обычно, так?
Я уже продумываю, с чего бы начать разговор — а поговорить нам всем нужно, это точно, — но тут мама замирает, не донеся палочки до рта, и изумлённо таращится на Рицку. Я машинально тоже смотрю на него. А что Рицка? Сидит, уставившись в стол, и спокойно ужинает.
— Рицка?..
Услышав своё имя, он поднимает голову, к которой тут же прижимаются Ушки. Отец медленно опускает угол газеты.
— Рицка, что ты делаешь?
Он испуганно смотрит в свою тарелку, но, как и я, ничего особенного там не находит.
— Рицка, ты же не любишь маринованные грибы.
Он медленно кладёт палочки на стол и беспомощно поворачивается ко мне.
— Мама, причём тут грибы? — хмурюсь я. — Какая разница?
— Но… Рицка ест только варёные грибы. Ему никогда не нравились маринады и соленья.
— Мисаки, успокойся. Пусть ест, что хочет.
Ага, конечно.
— Рицка, почему ты ешь грибы?! — она даже через стол наклоняется.
— Не знаю… Они… мне нравятся. В больнице тоже их давали.
— Ну хорошо, — мама задумчиво водит пальцами по виску. — Если нравятся, то… Да, наверное. Ешь.
Ужин возобновляется. Правда, мама не добилась ничего, кроме того, что Рицка теперь опасается класть себе что-то в тарелку из всего многообразия закусок на столе. Только смотрит на них и молча жуёт пустой рис. И едва уши наконец привыкают к сегодняшней тишине, вновь раздаётся её негромкий, чуть мечтательный голос:
— А прежний Рицка не любил маринады…
— Мама, ну хватит! Сколько можно говорить про эти чёртовы грибы?! Я их тоже, кстати, в детстве не любил.
— Сэймей, сбавь градус.
— Но, Сэймей, я только хочу понять, что случилось с Рицкой.
— А то ты не знаешь! И заметь, грибы никакого отношения к этому не имеют.
— Сэймей, пожалуйста…
— Почему он не просит сок? Почему он пьёт воду?
— Мисаки, хватит.
— Потому что ты налила ему воду!
— Но он всегда просил сок!
— Рицка не знает, что он просил и что раньше пил.
— Сэймей, не начинай…
— Что не начинать, отец? Всё уже началось. Это вы сидите тут и делаете вид…
— Не хами нам.
— Но я не думала, что он будет вести себя так странно.
— А чего ты хотела, мама? Он же болен. И странно ведёшь себя ты, учитывая обстоятельства.
— Сэймей, не горячись. Нет никаких обстоятельств.
— Конечно, отец, нет. Всё замечательно.
— Не язви.
— А ты не притворяйся, что всё в порядке!
— Думаешь, если я начну ругаться с матерью, что-то изменится?
— Очень может быть. Может, она перестанет нести чепуху про грибы?
