Я вижу, что он отчаянно хочет вспомнить себя прежнего. Но когда спрашиваю, для чего, получаю ответ, ясно говорящий лишь об одном. В первую очередь он хочет этого не для себя…
Ну ещё бы. Понятно, откуда ноги растут. То, что я наблюдаю со стороны родителей — а преимущественно, разумеется, мамы, — порой ввергает меня в шок.
Например, все её разговоры с Рицкой неминуемо обрываются посередине этим полумечтательным-полуболезненным «а вот прежний Рицка…». И далее следует рассказ о некоем «прежнем Рицке», видеть которого в нынешнем она, похоже, решительно не хочет. Мама говорит с ним как с каким-нибудь дальним родственником, который приехал погостить, и ему безумно интересно услышать о привычках и поведении её младшего сына. Рицка в ответ на это только молчит и иногда извиняется, но чтобы увидеть, как сильно он при этом огорчается, особо всматриваться не нужно.
Всё это выглядит настолько мерзко, что я, как могу, эти мамины рассказы о прошлом немедленно пресекаю, а Рицку стараюсь тут же чем-то отвлечь. Но спустя неделю после его возвращения домой за ужином отец недвусмысленно намекает, что пора бы мне уже и в школу возвращаться, иначе этот учебный год закончить не смогу. И так почти все итоговые тесты пропустил, везением будет, если сумею быстро сдать всё в каникулы. Так что приходится послушаться и уже на следующий день отправляться к Учияме-сенсей на поклон. Выслушав мою историю, она обещает помочь, но становится предельно ясно, что на ближайшие недели две мне придётся поселиться в школе, как я до этого жил в клинике. А значит, контролировать ситуацию дома уже не смогу.
В том, что мой контроль тут просто необходим, убеждаюсь уже через пару дней, приползя домой после четырёх тестов и застав совершенно жуткую сцену.
Мама с Рицкой сидят на диване в гостиной, держа на коленях огромный семейный фотоальбом двадцатилетней давности. Рицка отвернулся к стене, изредка скашивая глаза на фотокарточки, мама ожесточённо тычет пальцем в одну из них.
— Я ведь только что говорила! Это твой дедушка. Неужели трудно запомнить?! Вот, смотри. Посмотри, я сказала! Видишь?
— Да.
— Кто это?
— Это мой дедушка.
— Конечно! Я же три раза тебе уже показала!
— Мама, ты что творишь?! — подбежав, выхватываю альбом у неё из рук и швыряю в кресло.
— А ты как думаешь? Он должен знать своих родственников. Он совсем никого не узнаёт!
— Разумеется, не узнаёт. У него амнезия.
— Вот пусть и вспоминает, — поднявшись с дивана, она бросает на Рицку брезгливый взгляд. — Посмотри на него, Сэймей. Ему даже неинтересно. Я почти два часа ему рассказываю и показываю, а он не может никого запомнить.
— Рицку нельзя перегружать информацией, — говорю я, сдерживаясь изо всех сил. — Не нужно заставлять его, если ему это не интересно.
— А должно быть! Это же его семья.
— Его семья сейчас — это мы. А ты даже не пытаешься…
— Это ты не пытаешься! Ты ничего ему не рассказываешь и не показываешь — только выводишь гулять, как собаку. А ему нужно вспоминать! Он должен хотя бы знать, кто его родственники и кто он сам.
— Мама, ты такую глупость сейчас сказала…
— Я хоть что-то для него делаю, Сэймей.
— Для него? Или для собственного успокоения?
Поджав губы, она качает головой и выходит в коридор. Но тут же, словно передумав, возвращается.
— Он очень сильно изменился, Сэймей. Я думаю, он не не может, а не хочет становится таким, каким был раньше.
— Хватит, мама, — я кошусь на Рицку, который опустил голову и делает вид, будто и не слышит этого разговора.
— Если бы Рицка просто потерял память, он бы хотел всё вспомнить. Он бы обязательно попытался!
— Мама. Замолчи немедленно.
Вопреки моим ожиданиям, она даже не обижается. Только странно смотрит на Рицку и бормочет себе под нос:
— Он совсем другой, он не такой… Его как будто подменили. Он ничем не похож… на моего Рицку.
Только я набираю в грудь воздуха, чтобы высказать маме все свои соображения на её счёт, она разворачивается и на этот раз уходит насовсем. Проводив её взглядом, подхожу к дивану.
— Рицка, не расстраивайся и не слушай её. Она просто… Рицка?
И вот теперь становится ясно, почему он головы не поднимает. На коленях, по серой ткани брюк, расползается несколько тёмных пятнышек.
— Рицка, ну не нужно.
Сажусь рядом, обнимаю его, глажу по спине, шепчу что-то утешительное. Он в моих объятиях как тряпичная кукла, даже не делает попыток высвободиться или обнять в ответ. А когда я наконец отстраняю его от себя, лицо у Рицки уже сухое, только веки немного покраснели.
Несмотря на усталость, предлагаю сходить погулять в парк, на что Рицка тут же соглашается, хоть и без особого энтузиазма. Скорее всего, на улицу ему идти совершенно не хочется, но оставаться дома не хочется вдвойне.
