Место вдали от волков полностью

Она приобняла меня, подтолкнув маму. Я не стала сопротивляться. Опал почти мерцал. Моне могла остаться в этой позе, если бы хотела, припав ко мне – мы вдвоем против мира. Невзирая на то что она стояла рядом и наблюдала, как я творю разрушения, а потом сообщила мне, что я могу попасть в неприятности. Она как будто именно этого и хотела, надеялась, что он выйдет и поймает меня. Невзирая на это.

– Ты меня удивила, – призналась она. – Не знала, что ты на такое способна.

Я и сама не знала.

У меня появилось какое-то физическое ощущение, которое я не могла точно определить: понимание, что скоро комендантский час и нам нужно оказаться внутри – всем вместе, в безопасности – до того, как защелкнется замок.

Мы едва успели. Еще несколько минут, и на ворота накинули бы цепь, и никто, ни жильцы, ни даже мисс Баллантайн, которую не задобрить деньгами или сувенирами, не спустился бы, чтобы их открыть. Ворота в сад были заперты, вход преграждала полицейская лента, так что пришлось бы провести ночь на улице, у порога. Могло случиться что угодно.

Как только мы вошли в фойе, Моне остановилась.

– Ты снова хромаешь. Как твоя нога?

В галерее я чувствовала себя непобедимой – и до сих пор, пока она не упомянула об этом. Как только эти слова повисли в воздухе, я почувствовала пульсацию в лодыжке, которую повредила той ночью в лесу, – громкое напоминание. Болело не так сильно, как при свежей травме – совсем немного, слабо.

Но я продолжила идти. Мне о многом не хотелось думать. В этом доме хотелось закрыть на все это глаза.

– Тебе нужно присесть? – спросила Моне. – Давай я возьму.

Она потянулась к маминому портрету, но нечто во мне – грубое, инстинктивное – не захотело ее отдавать. Я прижала его к груди, почти вжала в себя, и она отступила, вскинув руки.

– Ладно, ладно, – сказала она. – Оставь себе.

Когда мы проходили мимо гостиной, которую освещала только одна золотистая лампа, я вдруг почувствовала, что у нас есть свидетели. Я избегала эту комнату. Больше недели даже не смела туда заглядывать, когда проходила мимо. Но сегодня все пошло по-другому. Я задержалась в арке и заглянула внутрь.

Сначала я притворилась.

– Кто здесь? – крикнула я, словно могла увидеть внутри устроившуюся в кресле Гретхен, заснувшую с книгой, которую везде таскала. Или Анджали и Лейси, ведущих тихий разговор на огромном диване возле неяркой лампы.

Но я знала, что в комнате никого нет. Всем в ней завладела пыль, из-за которой невозможно хоть где-то сесть. Скрывающие за собой улицу длинные шторы слегка покачивались по золотистому ковру. Потолочный вентилятор выписывал круги. Тикали старинные часы.

Я приблизилась, прижимая к своей груди мамино лицо. Что-то подсказывало мне, что так надо. Я подошла ближе, и – Моне оказалась права – я осторожно ступала на одну ногу.

Когда я оказалась ближе, портрет над полкой переместился. Кэтрин устроилась у самой рамки, где стекло встречалось с воздухом. Вокруг нее и ее рта собрался белый туман. Вот только это не туман, а ее теплое дыхание, задержавшееся за этим холодным стеклом.

– Ты тоже спускаешься сюда и разговариваешь с ней? – спросила Моне.

Я испугалась, услышав за собой ее голос.

Нет. Ни разу такого не было. Я не могла себя заставить после того первого вечера – в моих руках свеча, на крыше над головами мерцает голубой свет.

– Можешь вообще представить? – сказала Моне. Она стояла сбоку от меня. Черные глаза Кэтрин сосредоточились на ней, как сначала на мне.

– Представить что?

– Каково быть ею, наблюдать за нами из-за стекла каждый день и ночь и не мочь ничего сделать.

Моне убрала за ухо прядь светлых волос, и я уставилась на открывшееся взору крошечное и глубокое отверстие, прокладывающее путь в ее голову. Опал на моем пальце нагрелся.

– Как думаешь, она нас видит? – Я знала ответ на этот вопрос, если позволить себе подумать об этом. А Моне?

– Ты знаешь, что видит. Это был ее дом, и она все еще в нем. А мы заняли его. Закидываем грязные ноги на ее мебель… тянем свои грязные лапы к ее вещам… говорим о ней так, словно ее здесь нет. Вот о чем я иногда думаю. Но порой мне приходит в голову, что она, возможно, не хочет оставаться одна. Никогда. Поэтому следит за этим.

Мы с Моне посмотрели друг другу в глаза. Моя рука нагрелась и прижалась к груди за картиной, сердце колотилось.

– Нам нужно поговорить, – сказала Моне. – Но не здесь.

Она показала на полку. Не перед ней.

Портрет потемнел, за стеклом что-то задрожало. Эта дрожь волной прокатилась по моему телу, как во время землетрясения. Мы ее расстроили.

Появилось чувство, что она знала, о чем хотела со мной поговорить Моне, и намеревалась держать меня в неведении. Меня как будто кто-то толкал назад, в пыль и темноту, на золотистый пол. И пусть я становилась мягче, от дурманящего чувства онемения кружилась голова и часть меня почти хотела погрузиться в это, но другая часть рванула со всех ног и направилась к лестнице.

Я снова пришла в себя, только когда положила руку на перила.