Секрет оставался на месте, пока мы ехали на метро на север города и вошли в музей, чтобы встретиться с ними в назначенном месте. Ей пришлось свериться с картой, чтобы найти его – «Водяные лилии», исполненные циклом и растянувшиеся по всей стене, как огромное неброское пятно. Секрет оставался на месте, пока мы ждали, пока я смотрела с прищуром на картину и видела лишь мазки цвета, острые, шероховатые и умоляющие об исправлении пальцем. Секрет оставался на месте, когда вышел он со своими дочками. Секрет оставался нетронутым все переплетение коридоров музея, поездки вверх и вниз на эскалаторе, выходы и входы в огромные просторные залы с произведениями искусства.
Я думала, что крепко удерживала его, пока спала в поезде, направлявшемся в Поукипзи, к ближайшей от нашего дома остановке. Что я глубоко запрятала его, когда мы вернулись домой, в яркую желтую кухню, украшенную погибшей женщиной.
На ужин подали вегетарианские бургеры и картофельный шарики, и я подчистила всю тарелку. Мною завладел голод, и я не могла перестать есть. Мне надо было набить себя едой, чтобы не вылезло что другое.
Мамин муж дразнил меня, говорил, как я могла быть такой голодной, если мы, мама и я, в центре хорошо отобедали. Я с трудом произнесла:
– Но мы не успели.
И вот вылез этот секрет. Спрыгнул с моего языка, заскользил по столу и упал ему в руки. Я вот так просто выдала секрет.
– Что значит, вы не успели? – спросил он. – Разве вы не встречались с ее старой подругой по актерскому мастерству? Как ее звали, Марина? Разве вы не встречались в центре с Мариной, чтобы пообедать?
Излитая правда на вкус напоминала ложь. У меня свело желудок, а в горло поднялась изжога. Глаза сестер скакали туда-обратно, следя за этим. Но хуже всего было мамино лицо. Оно напоминало серый камень.
– Дон? – спросил он. – О чем она говорит? Вы не встречались с Мариной? Ты ходила к
Я сжала картофельный шарик.
– Ты же знаешь Бину и ее бурную фантазию. – Эти мамины слова загрязнили воздух микроскопическими осколками града. – Думаешь, я выдумала всю эту историю с Мариной, чтобы вместо этого встретиться с ним? Для чего?
Он молчал. Девочки молчали. Между мной и мамой громко бурлила энергия.
– Сабина, зачем ты врешь об этом? – произнесла она странным неестественным голосом. Выделила каждое слово.
Ей ответил мой странный голос.
– Не знаю. Прости.
Мы теперь играли – разыгрывали сценку, как на ее уроках по актерскому мастерству. Этого она хотела от меня? Чтобы я все исправила, притворившись?
– Почему ты пытаешься посеять между нами раздор? Это теперь наша семья. Ты это знаешь. Я бы никогда не соврала. Объяснись.
У меня плохо получалось вести диалог, и я не знала, как объясниться. Я сказала, что мы ходили в галерею к отцу. И теперь не понимала, что сотрет эти слова. Мой мозг запаниковал. Я сделала единственное, что смогла придумать, мое лицо горело, живот крутило, а мама принимала участие в притворстве, доказывая свою состоятельность как актрисы. Я положила голову на стол и закрыла глаза. Сначала темнота за моими веками была абсолютной, как мягкая плотная темная штора.
И сквозь эту темноту я услышала маму.
– Сабина, вставай.
Я ее слышала, но не ответила.
– Я сказала, вставай.
Открыв глаза, я увидела довольных девочек. Шарлотта хлопнула в ладоши и пнула под столом Даниэлу, чтобы она повторила за ней. Мама пылала.
– Дон, – услышала я его тихий голос. – Довольно. Она расстроена. Знает, что не права. Оставь ее.
Он был таким всепрощающим. Неплохим человеком, и мне, возможно, надо было смотреть ему в глаза, когда я разговаривала с ним или иногда называла по имени.
– Вставай, Сабина. Ты поужинала. Теперь иди.
Я не добралась до своей комнаты. Мама прятала в гараже в старом ящике ненужные нам вещи из того дома, и я иногда приходила туда, чтобы устроиться на нем и почувствовать их под собой. Я засовывала внутрь руку, но никогда не доставала вещи, чтобы девочки не увидели. В маленьком гараже пахло сыростью, чем-то похожим на плесень и маслом, скопившимся под минивэном. Здесь было темно, никаких окон. Угол с ящиком напоминал кокон, и я свернулась в нем, стараясь плакать беззвучно.
Наверное, прошло несколько часов, прежде чем она пришла ко мне и извинилась. Ей было очень стыдно. И мне тоже. Мы обе поступили ужасно, друг с другом тоже, и не скоро примем прощение. Она обняла меня в темном углу, и я перестала трястись и успокоилась. Она снова стала самой собой.
– Почему ты столько времени проводишь здесь? – спросила она. – Тут пахнет.
– Зачем мы вообще к нему ходили? – парировала я. – Правда ради денег?
– Он нам должен. И я была готова… попросить.
Я прижалась лицом к ее плечу, роняя слезы на ее футболку.
– И куда бы мы с ними поехали?
На эти деньги она не купила бы машину или новую пару обуви. Они не оказались бы на сберегательном счете, чтобы набежали проценты. Они не для моего будущего фонда для колледжа или нашего отпуска к Ниагарскому водопаду. Она ничего не сказала, но я поняла.
