Она кивнула, побуждая меня.
– Это он, – произнесла я громче.
Меня немного тревожило понимание, что все это написал мой отец. Что он обманывал публику, выставляя свои работы под именем другого художника. То, что он многие годы использовал мою маму.
На нижней ступеньке ближайшей ко мне лестницы стояла банка с краской. Жаль, не могу сказать, что ее заметила я, что эта идея пришла в голову мне, потому что Моне направилась к лестнице. Краска, конечно же, была белой.
– Он может выйти в любой момент, – сказала она, но разве она не выгнула брови? Не показала на банку и не сказала: – Хм?
Я отложила кошелек, чтобы освободить руки.
– Давай, – сказала она. – Поторопись, пока не вышел дорогой папочка.
Она была такой спокойной. И в то же время подстрекала меня. Она что-то с ним сделала, и теперь моя очередь.
Краски осталось почти два литра, банка оказалась легкой. Сбоку с невинным видом лежала кисть. Крышка легко открылась, и в нее окунулась кисть, заряженное оружие.
Я со шлепком приступила к делу, выбрав целью самый большой холст на самой большой стене. Меня поглотило. Я действовала по принципу «все или ничего» и хотела уничтожить все, каждый украденный кусочек моей мамы. Хотела стереть ее с этого места.
Разбрызгивая на картины краску, я изменилась. Обрела силу. Стала безжалостной. Наполнилась гневом.
Краска закончилась. Картин больше не осталось, кроме одной на дальней стене. Но с меня достаточно, я оставила свой след, насытилась. Гнев сошел на нет.
Я уронила кисть. Пнула банку с краской. Оставила на сером полу белые отпечатки ног, а потом замерла. Краска в волосах, краска на всех синяках, уродливых рубцах и похожем на мамин рту. Я моргнула и увидела перед собой лишь белое. Мама была так близка ко мне; создавалось ощущение, что она здесь, в этой галерее, и тихо говорит мне на испачканное краской ухо: «Это было прекрасно, Бин».
Но тут ворвалась настоящая темнота, густая, включились уличные фонари, но проходящие по улице люди совершенно не интересовались тем, что происходит внутри. В этом помещении только меня распирало от эмоций.
Я взяла кошелек и долгое время просто держала его. Затем отбросила в лужу краски, где он прилипнет.
– Ты это серьезно? – спросила Моне.
– Серьезно, – ответила я.
Она уважительно кивнула.
Я, не раздумывая, взяла оставшуюся картину – небольшой холст, разместившийся в углу. Белая краска несколькими точками отметилась на нем, но в остальном это было оригинальное творение Фредерико в хорошем состоянии. Я прижала его лицевой стороной к груди и направилась к двери.
Моне последовала за мной.
– Тебя могли арестовать, – сообщила она.
Она говорила изумленно или мне показалось?
– На сколько долларов должен быть нанесен ущерб, чтобы это квалифицировать как тяжкое преступление? – спросила она. – Если это кража искусства, вызывают ФБР? – слышала я за своей спиной. Для нее это все еще игра. Точно никто не мог ее поймать, как бы она ни старалась. Как безрассудно.
Я ощущала это безрассудство и в себе.
Мы вышли за дверь, и никто не крикнул нам вслед. Перешли улицу, а сзади все еще тихо.
А когда зашли за угол, навес соседнего здания обеспечил нас укрытием, где мы могли остановиться, что я и сделала – прислонилась спиной к кирпичной стене и позволила себе успокоиться, просто дыша и на мгновение поставив маму к стене.
Моне наблюдала за мной. Молчала и почти улыбалась.
Я пришла в себя через несколько вдохов и выпрямилась. Снова подняла маму, холст скользил в руках из-за того, что они вспотели.
– Я в порядке. Теперь я в порядке.
– Это точно, – сказала она.
Она посмотрела на краску, оставшуюся на мне, и заметила мою руку.
– Что это на твоем пальце? – спросила она.
Я не могла скрыть руку. Оно предстало во всей красе. Я надела его камнем вниз, но оно, похоже, развернулось.
– Ничего, – ответила я.
– Ничего? – Я видела, как невысказанное промелькнуло на ее лице, и она промолчала. Возможно, решила отложить на потом. Может, этот вечер и ее изменил тоже.
Когда мы пошли к «Кэтрин Хаус», она подтолкнула меня плечом, выразив свою признательность. Ее обнаженная кожа была прохладнее, чем должна бы при этой нависшей жаре. Ее совсем ничего не беспокоило, будто она все знала наперед.
– Что ты с ним сделала? – спросила я. Она поняла, что я имела в виду того мужчину, которого я больше никогда в своей жизни не увижу, которого не назову своим отцом. Он не вышел из комнаты, хотя мы очень шумели. С таким же успехом она могла его убить.
– Я просила тебя перестать сопротивляться, – сказала она. – Предупредила, ты увидишь то, что покажется тебе нелогичным.
Она запускала в моей голове фейерверки, которые взрывались и хлопали, дико подстегивая воображение. Этого было достаточно. Даже больше, чем достаточно.
Я не знала, что хотела, чтобы наши действия привели к определенному результату.
