— Не терплю поспешных выводов и поступков, — второй раз за вечер жестко сказал Румянцев, и Пологов, не поняв, какую поспешность имел в виду командир, на всякий случай легонько склонил голову в знак согласия — дескать, полностью разделяю эту точку зрения и тоже не одобряю поспешность, — хотя меньше всего сейчас он думал об этом, потому что сосредоточился на одном: он уже мысленно искал Крутова-старика — Пологов не мог вот так сразу заняться чем-то другим или третьим. Поспешность поспешностью, это, конечно, так, но ведь надо же на самом деле решать вопрос с главным боцманом, он и сам думал об этом, но как-то все не доходили руки, а тут командир подбросил идею, и грешно было бы не воплотить ее в жизнь. Крутова-старика он помнил по линкору «Марат»; теперь линкор, правда, снова именовался по-старому — «Петропавловск». Так вот на этом самом линкоре — Пологов там командовал башней — Крутов на швартовках творил чудеса. А какой у него был порядок на верхней палубе! Пологов даже замычал от удовольствия, вспомнив и палубу линкора, белую и чистую, как пол, на нее впору было в форменке ложиться, матросы и ложились, и не единой соринки не приставало к форменке, и краску на бортах и на башнях вспомнил, и не темную, чтобы мрачной не казалась, но и не светлую, которая в глаза бросается, а такую, что в самый раз. Над этой краской тоже колдовал Крутов-старший.
— Ты чего это мычишь? — с участием спросил Румянцев. — Зубы, что ли, схватило?
— Какие зубы! — восторженно-плачущим голосом возразил Пологов. — «Марата» вспомнил, Крутова-старшего. Помните, какая палуба была на линкоре? А краска? Такая палуба и такая краска ведь только во сне могут присниться.
— Ну да, ну да, — сказал Румянцев и тоже вспомнил и линкор, и палубу, и тот печальный августовский день, когда, по сути, не стало ни линкора, ни палубы с краской. — Вот я и говорю, надо поискать Крутова-старшего.
Это воспоминание незримо вернуло их к дням прошлым, и та служебная лестница, которая развела их по разным ступеням, согласно званию и положению, исчезла, и сразу появилась потребность поговорить по душам, и тогда Румянцев, словно бы винясь, спросил:
— Тебе никогда не снится война?
— Почти каждую ночь, — с той же неясной, а вернее, неосознанной виной в голосе тотчас же отозвался Пологов. — Сколько же нам еще воевать-то придется? — спросил он, помолчав. — Мне ведь конец-то войны никогда не снится. Я все только к войне-то приступаю. То Либаву вижу, то переход из Таллина в Кронштадт, а вчера опять видел, как «Свердловск» свой борт торпеде подставил.
— Да-а, — только и сказал Румянцев, а за ним и Пологов повторил:
— Да-а… Я вон опять на ночь стал бриться.
— Это с чего же еще?
— А шут его знает! Не побреюсь, так и не усну. А побреюсь, все будто легче.
— Странно…
— А ничего странного нет, — живо сказал Пологов. — Я ведь не ко сну отхожу, — усмехаясь над своею слабостью, но словно бы и не усмехаясь, а скорбя по ее поводу, промолвил он, — а на войну каждую ночь отправляюсь.
— Странно, — повторил Румянцев.
Пологов только отрешенно махнул рукой, и оба невесело посмеялись: нашли чем считаться, а посмеявшись, притихли и чай допивали уже молча.
Пологов вышел от командира не то чтобы растерянный или растревоженный, а словно бы смущенный, поняв наконец, что сам-то он приоткрылся, а Румянцев, говоря условно, даже крючка у кителя не расстегнул, так и сидел весь вечер прямой и далекий, только чуть затеплился, когда вспомнили войну и трагически-печальный «Марат», на котором после училища начинали службу. «Да ну его», — нехотя подумал Пологов и даже головой мотнул в сторону командирской каюты, но легче было так подумать и мотнуть головой, чем на самом деле освободиться от чего-то недоговоренного, а вместе с тем и тягостного. «Да ну его», — повторил он про себя словно бы для острастки, спустился в офицерский коридор, возле двери в каюту задержался, но заходить к себе не стал, а прошел к Студеницыну, капитану третьего ранга, командиру артиллерийской боевой части. У того сидел командир первого дивизиона капитан-лейтенант Кожемякин, как всегда подтянутый и строгий, словно собравшийся на берег, и что-то говорил с ленцой, небрежно закинув нога за ногу. Он тотчас замолчал и начал приподниматься, за ним задвигался и Студеницын, но Пологов с досадой махнул рукой, дескать, чего уж там церемонии-то устраивать, сидите, и сам сел, подвинув свободный стул к переборке.
— Не по службе я, — сказал он, подумав и проведя щепоткой по усам. — Взгрустнулось что-то.
— С чего бы это? — спросил Студеницын, а Кожемякин понимающе, тонко так — едва дрогнули губы — усмехнулся.
— Войну с командиром вспомнили, — неопределенно сказал Пологов, чтобы не вдаваться в подробности.
