— Товарищ капитан-лейтенант, — взмолился Веригин, — я прошу прощения, но я, честное слово, ничего такого не имел в виду. Просто мне пришла шалая мысль, о которой, с вашего позволения, я умолчу, и я как-то забылся.
— А вы, Самогорнов? Тоже забылись?
— Никак нет, товарищ капитан-лейтенант. Я просто неправильно истолковал эту шалую веригинскую мысль, за что прошу меня извинить.
Кожемякин немного подумал, и его холодное, слегка надменное лицо стало жестким.
— Обоим вам мое неудовольствие, а засим — все будьте свободны.
Так и закончился на крейсере, вернее, в первом артиллерийском дивизионе этот длинный весенний день; горнист сыграл поверку, а потом вечерняя заря, не дав по-настоящему пасть на море ночной тьме, потянула руки заре утренней.
В тот вечер Иконников засиделся допоздна; впрочем, ложиться спать раньше полуночи у него и никогда-то не получалось. В отличие от командира, к которому просто так могли зайти только он сам, замполит Иконников, старпом Пологов, стармех и кое-кто еще из командиров боевых частей, скажем Студеницын, к нему-то, капитану второго ранга Иконникову, в любую минуту стучался каждый, у кого в этом появлялась нужда. Если учесть, что экипаж крейсера насчитывал сотни людей, то, естественно, дверь в каюте Иконникова, что называется, не держалась на петлях.
Приходил к нему сегодня Сенечкин, старшина среднего орудия первой башни, жаловался, что у его стариков прохудилась в доме крыша. Иконников пометил у себя в журнале: «Надо связаться с райвоенкоматом, пусть-ка там разберутся, что к чему».
Матрос из группы движения собрался поступать на заочное отделение Литературного института, посидел в каюте, почитал стихи — хорошо пишет. А поступать в гражданские вузы, тем более учиться в них, матросам срочной службы не положено. Все, казалось бы, ясно, но стихи, дьявол побрал бы их, не хотят считаться с тем, кому что положено и кому чего не полагается! К тому же матросу учиться надо, маловато у матроса грамотешки. А стихи хорошие, пусть-ка их редактор в многотиражке напечатает, и в радиогазете можно прочесть… Любопытное это дело — стихи, живут словно бы сами по себе, а как они рождаются, никто толком не знает. Вот он, капитан второго ранга Иконников, в жизни не сложил складно двух строк — дело прошлое, — сколько раз пытался, и ничего не получилось, не наградили родители талантом. «А все-таки интересно, — подумал Иконников, — как это пишутся стихи? И почему это одним дано, а другим не дано?
Слова-то самые обыкновенные, тысячи таких слов, бери — не надо. А тут взяли их, и — нате вам — не слова уже, а стихи, поэзия…»
Иконников опять пометил у себя в журнале: «Надо посоветоваться с начальником политотдела, как можно помочь матросу». «Помочь» подчеркнул двумя жирными чертами.
Приходили и просто так матросы со старшинами, говорили о том, о сем, где что делается, кто жениться собрался, кому скоро на гражданку выходить — дело это тоже серьезное, к нему следует заранее подготовиться, — между делом рассказали, что главный боцман последнее время начал матерком баловаться. Ох уж этот главный боцман, кранец простой сплести не сумеет, — где только кадры выкопали его? — а такое порой загнет, что святых впору из дому, ну не из дому, с корабля, разумеется, выносить. Тоже боцман-то вот — поэт, только слова как-то иначе ставит, так составит, что одно непотребство получается. В журнале Иконников записал:
«Поговорить с главным боцманом по душам, не молоденький, должен сам понимать, что к чему. Выяснить, где осенью будут требоваться демобилизованные матросы и старшины».
