Кожемякин склонил голову в легком полупоклоне («Прощелыга», — успел подумать Пологов) и, выпрямясь, вышел в коридор, и тотчас шаги его растаяли в неистребимом шуме корабля, который наполняет его с той минуты, как только вздуют первую форсунку.
Они для приличия помолчали и подождали до той поры, когда Кожемякин, по их представлению, мог войти в свою каюту, и только тогда Студеницын сказал:
— Не суди его строго. Артиллерист он прекрасный. Но что поделаешь, между ним и нами легла война, всего четыре года, но мы оказались людьми разных поколений.
— Кстати, когда его выпустили на флот?
— Кажется, в сорок четвертом… И сразу надел погоны. Мы с тобой в его возрасте погон не носили… Это ведь тоже что-то значит.
— Артиллерист он неплохой, — наконец согласился Пологов. — Ему бы еще почтительности к старшим побольше — и в самый бы раз.
— А на кой она, почтительность-то?
— Не мне она нужна, а службе. Почитая старших, научишься и себя уважать. А себя уважаешь — и службу поймешь.
— Службу он понимает.
— Понимать-то понимает, а старшим дерзит. Ну да бог с ним.
Они помолчали, потому что сами-то они и старших научились почитать, и себя уважали, а больше понимали, что почитай не почитай, уважай не уважай, а если нет в человеке военной косточки, то тут уж ничем не поможешь. А у Кожемякина она была, эта военная косточка, и Пологов со Студеницыным это знали, поэтому и прощали ему многое.
Тихо и ровно жужжал вентилятор, и в каюте, казалось, было прохладно, хотя и душновато; наверное, следовало бы отдраить иллюминатор и вставить в него ветродуй, который скорехонько бы освежил воздух, но на рейд уже пал вечер, и по кораблю объявили затемнение.
— А на Севера́ все-таки придется идти, — наконец сказал Студеницын, которому сидеть и молчать надоело, да и разговаривать особой охоты не было, но на правах хозяина заговорить все-таки пришлось первым.
— Тебе-то какая печаль? Небось осенью уйдешь преподавателем в училище — и конец всем твоим Севера́м. Раз в месяц отдежуришь, а в остальном ходи себе по гостям да по театрам.
— По гостям не обязательно, а театр — это дело. Это за милую душу.
— Что ж ты, на самом деле решил на берег списаться? — спросил Пологов, который хотя слышал об этом от самого Студеницына, но не очень-то в это верил, потому что никак не мог взять в толк, как это ни с того ни с сего взять да и уйти на берег, тем более что Студеницын был моряк, как говорится, до мозга костей.
— Пригласили, а я не отказался. К осени должно все решиться.
— А вот меня никто никуда не приглашает, — грустно сказал Пологов. — Видно, как ни вертись, а придется мне дослуживать на Севере.
— Не тужи, — пошутил Студеницын. — Там и простору больше, и полярные сияния светят.
— А мне и тут не тесно и светло.
— Ну так и оставайся. Скажи кому следует, что ты хороший, и все такое прочее.
— Эхма… Меня сватали — не брали…
— Что это на тебя сегодня стих нашел?
— Не-е, не стих. Войну сегодня с командиром вспоминали, а воевать-то мне расхотелось. Я от нее, а она за мною. Дела-а?
— Дела, — согласился Студеницын.
Кожемякин не собирался созывать к себе командиров башен, будучи уверенным, что они сделают все как нужно, но уж коли сказал об этом старпому с командиром боевой части, то, придя к себе, тотчас же позвонил командиру второй башни старшему лейтенанту Самогорнову и приказал послать по каютам расторопного матроса, чтобы уже тот в свою очередь оповестил товарищей офицеров, что он, комдив Кожемякин, незамедлительно ждет их у себя в каюте.
Первыми пришли командиры носовой группы башен старший лейтенант Самогорнов и лейтенант Веригин. Самогорнов, на правах старшего, пробормотав: «Прошу разрешения», сел, за ним пристроился на диване и Веригин, но сел не сразу, а сперва для приличия потоптался у двери. Кожемякин листал журнал учета занятий и учений, что-то отмечая в нем карандашом, и даже не поднял к ним головы.
«Во как у нас нынче строго», — сказал глазами Самогорнов Веригину, и глазами же Веригин ответил: «А нам что! Мы хорошие. Мы примерные».
— Попрошу не курить, — не поднимая головы, сказал Кожемякин.
— Мы хорошие, — скороговоркой пробормотал Самогорнов.
— Это ничего, — словно бы в утешение промолвил Кожемякин, — а если, Самогорнов, станете совсем примерным, так я быстро из вас сделаю плохих.
— За что же, товарищ капитан-лейтенант?
— А все за глазки, Самогорнов, все за голубые, все за синие. За те самые, единственные и желанные.
— Ну если что так…
А тем временем зашли офицеры с кормовых башен, и Кожемякин поднял голову и осмотрел каждого по очереди смеющимися глазами, как бы говоря, что он рад их видеть, но был бы еще больше рад, если бы они по одному и все вместе выкатывались из его каюты.
— Вот что, голуби, — наконец сказал он, — отцы-командиры тут меня слегка кое-чему поучили, вот я и подумал, что как-то несправедливо получается на этом белом свете. Одних учат, а другие вроде как бы сами ученые. А так не должно быть. Раз одних учат, то и других, следовательно, надо бы поучить. Резонно это или как?
— Резонно, — отозвался за всех Самогорнов.
