Когда же корабль совсем угомонился, Иконников достал из стола таблицы стрельб, разложил их на диване, чтобы можно было видеть сразу все, начал водить по ним пальцем, сверяясь по записям, которые одолжил ему Студеницын. По ночам к нему уже никто не мог зайти, и в эти часы Иконников «стрелял» или прокладывал по генеральной карте Балтийского моря курсы дальних походов. Он пришел на политическую работу из низов электромеханической боевой части, был кочегаром, парторгом, политруком, артиллерийское дело знал неважно, еще хуже — штурманское и по ночам — днем не хватало времени — разбирал задачи, которые на прошедших стрельбах решали Веригин, Самогорнов, Кожемякин и прочие артиллерийские боги. С некоторых пор он пришел к непреложной и простой, как дважды два — четыре, мысли, что он должен сам постигнуть механизм всех этих дериваций и девиаций и иметь суждение о том или ином событии корабельной жизни не со стороны, полагаясь на авторитет командира или старпома, а попытаться самому заглянуть вглубь и уже из глуби, вернее, изнутри этого события оценить всю ситуацию. Он сам докопался и понял, в чем состояла ошибка Веригина на весенних стрельбах, когда тот первый же пристрелочный залп положил едва ли не возле самого борта. Одно дело взять на веру чужой вывод, пусть даже этот вывод принадлежал командиру, познания которого в артиллерийской практике никто и никогда не подвергал сомнению, и другое дело прийти к этому выводу самому. Как ни странно, но, разобрав всю стрельбу Веригина по косточкам, Иконников неожиданно понял, хотя и помалкивал об этом, что перед ними артиллерист с блестящим будущим.
— Алексей Иванович, зачем тебе все это? — как-то спросил его командир. — Асом-то в нашем деле все равно не будешь — поздновато. Так положись на мое мнение. Я всю жизнь стреляю и знаю, что к чему.
«Это верно, — подумал Иконников и устало потянулся: опять получился день длинный, — асом не буду. А знать-то все равно должен».
Позвонил командир и тоже усталым голосом спросил:
— Не спишь еще, Алексей Иванович?
— Задачу тут одну решал, — виновато улыбаясь, сказал Иконников.
— Подожди, не ложись. Сейчас спущусь к тебе.
Несмотря на поздний час, Румянцев пришел одетый строго и тщательно, небрежно отодвинул в сторону таблицы стрельб, как к делу не относящиеся и не заслуживающие внимания, присел на диван.
— Все стреляешь?
— Стреляю, Павел Иванович. — Оставаясь наедине, они величали друг друга по имени и отчеству. — Вчера курсы прокладывал, а сегодня маленько пострелял.
— Ну-ну, — нехотя промолвил Румянцев. — Вот я с чем к тебе, — помолчав, сказал он. — Поход на Север нам обеспечен, хотя, пока приказ не спущен, говорить об этом во всеуслышанье нельзя. По строевой части тут не разгуляешься, надо как-то по твоей линии обмозговать, как это дело довести до личного состава.
— Добро, я подумаю, Павел Иванович, что тут можно предпринять.
— Подумай. Дело нехитрое, но новое. Опыта никакого, одна амбиция, рассуждения да воспоминания. Дескать, и деды наши тем путем хаживали…
— Деды хаживали, и мы пройдем.
— Вот и донеси эту мысль до команды.
— Донести-то можно, только сверху на этот счет пока никаких указаний не поступало. За самодеятельность-то, Павел Иванович, порой не только по головке гладят, а и еще кое-где…
— Когда получим указания, — с неудовольствием заметил Румянцев, — тогда времени уже не останется. Идти-то нам с тобой. Значит, нашим головам и болеть. Тем более что на днях велено принять в штат группу североморцев.
— Добро. — Иконников улыбнулся, высветив на лице морщинки. — Матросы возле «фитилька» давно уже весь этот поход разобрали по косточкам.
— А ты что же, и там бываешь?
— Тянет иногда. Я ведь матросом начинал службу, так до сих пор люблю матросские байки.
— Скажи-ка ты… Кондратьев мой говорит, что слухи там и рождаются.
— Много знает твой Кондратьев… Между прочим, слухами надо уметь управлять, — строго сказал Иконников. — Тогда это уже будут не слухи, а вполне достоверная информация. — И, подумав, спросил: — Побаиваешься проливов?
— Ты знаешь — нет, — помолчав, ответил Румянцев. — Я эту дорогу по картам всю измерил, по лоции проштудировал. Пройдем за милую душу. И поверь мне: это не единичный поход, лет через пяток эта дорога превратится в некую трамвайную линию, скажем тридцать третьего маршрута: Новая Деревня — проспект Стачек.
— Все шутишь, командир?
— Нет, Алексей Иванович, уже не шучу. Нам с тобой выпадает честь проторить дорожку в океан.
— Проторим, пусть другие идут за нами.
А наутро банили орудия главного калибра. Сперва удаляли смазку, которую положили сразу после стрельбы, потом лейнера протерли насухо ветошью, залили в орудия щелочной раствор, подали пар, и только после этого команды отпустили к утреннему чаю.
