Командиры башен вяло, больше для приличия, пошевелились: дескать, за что же это вы нас, хороших-то, нехорошими считаете. Но Кожемякин на этот немой протест даже не обратил внимания, потому что сам пользовался пролетками и отлично понимал, что и другие ими не пренебрегают; если и не все, то кто-то один из четырех-то был, наверное, грешен, так что он, как артиллерист, ударил по площадям, предоставив право командирам башен самим разбираться в том, в кого метил или, по крайней мере, угодил комдив. Командирам башен, в этом случае, наверное, следовало бы оскорбиться более решительно, и они, безусловно, оскорбились бы, но минувшие стволиковые стрельбы, а ими управляли они, и калибровые, ими управлял Кожемякин, показали, что капитан-лейтенант Кожемякин уже умел делать то, чего они еще не умели, и делал это, по оценкам посредников, превосходно, так что обижаться, тем более оскорбляться, не имело смысла. И они не оскорбились, только вяло дали понять, что могли бы и оскорбиться, да вот не захотели, а вместо этого взяли да и уважили своего комдива, и тот понял их маневр и в свою очередь сделал встречный ход:
— Беда не велика, если когда и проехали. Все-таки девятнадцатый век, или — точнее — предреволюционная эпоха.
Лейтенанты дружно закивали головой, дескать, какая уж там беда, если на самом деле в этом старом городе за дюнами в переулках, да и не только в переулках, притаился тот самый девятнадцатый век, о котором давно уже все позабыли.
— Но бог с ними, с извозчиками, с девятнадцатым веком и предреволюционной эпохой, тем более что у нас все в порядке: постреляли, завтра побаним орудия, и дело с концом. Так или не так?
— Так, — сказали лейтенанты, и только Самогорнов усмехнулся и покачал головой:
— Не знаю. Может, так, а может, и не так.
— Вот и я думаю, что все, может быть, и не так. Боезапас нетрудно и снова принять. В конце концов погрузка и сдача боезапаса это тоже всего лишь учения. Но главное не в этом. Судя по всему, величие любой державы, а следовательно, и наше с вами, очень скоро будет определяться не на внутренних театрах, а в океане. Давайте помолчим, подумаем и молча же посчитаем вымпела, которые получила Балтика после войны или, по крайней мере, скоро получит.
Они молча посчитали вымпела, которые осеняли теперь балтийские волны, — их набралось многонько, — и тут сразу стало ясно, что вымпелам этим тесно на Балтике. Слишком большая роскошь держать их на весьма ограниченном театре, который отделен от океана проливами и проливчиками, иначе говоря узкостями, способными воронкой запереть не только корабли, но и сами бегущие, бесконечные, как время, воды.
— Можете покурить, — разрешил Кожемякин, но сказал это таким тоном, что впору было не прикуривать, а гасить те самые, еще и не вынутые папиросы. Командиры башен не стали вдаваться в тонкости кожемякинского голоса, и скоро по каюте поплыла синеватая дымка, и запахло недорогим табаком, который употребляли люди со средним достатком, скажем врачи, учителя… Табаком этим Первая Ленинградская фабрика набивала папиросы «Беломорканал». Кожемякин поморщился, отодвинулся подальше от курящих, и на его лице появилось брезгливое выражение, но лейтенанты опять сделали вид, что ничего не заметили, и спокойно покуривали свои папиросы.
Веригин, сидевший ближе к двери, пыхтел как паровоз и несколько торжественно думал, что идти в океан все-таки придется — Кожемякин фактически прав по всем статьям, — а океан — это Север, где и плаванья суровые, и ночи долгие, и, значит, весь сегодняшний день с его суетой ничто по сравнению с днем завтрашним. Он сразу словно бы успокоился и настроился на философский лад, когда все текущее кажется мелочным, а то великое, ради которого стоит жить, все еще находится за призрачным горизонтом, обозначившим кромку небес. «Все удивительно просто, как кусок хлеба: тут комдив Кожемякин, там, в башне, старшина огневой команды Медовиков, — думал Веригин. — Так зачем же суетиться, зачем куда-то бежать?» Он не заметил, как опять стал нетерпелив и задвигался на диване, словно собираясь подняться помимо своей воли, чтобы скинуть с себя тот призрачный покой, который навевала ровная дремота корабельного вечера.
— Веригин что-то хочет сказать? — иронически полувопросил Кожемякин.
Веригин не ожидал, что Кожемякин обратится к нему, и опять поерзал, а за него сказал Самогорнов:
— Никак нет, Веригин ничего не хочет сказать. Вернее, он хочет сказать, что на диване весьма жестко сидеть.
— Ах вон оно что, — опять же иронически промолвил Кожемякин, и стало видно, что он обиделся, только было неясно, на кого пала его обида: на Веригина, который ерзал на диване, но молчал, или на Самогорнова, сидевшего ровно, как и подобает младшему в присутствии старшего, но за каким-то чертом подавшего свой голос. — Впрочем, я никого не неволю просиживать свое нежное тело на моем жестком диване.
