Сперва Веригин сам строжил матросов, чтобы они подолгу не отлучались с палубы, а потом и строжить перестал, потому что самому захотелось заняться чем-нибудь более ощутимым, что ли. Он пытался даже придумать предлог, чтобы спуститься в каюту — без предлога уходить было совестно перед матросами, — но предлога не находилось, и он понемногу начал ожесточаться и на конструкторов, которые оснастили это хитрое орудие всякими умными приспособлениями, а такого простого, которое бы само очищало стволы от нагаров, не сумели сделать, и на всех вышестоящих начальников и командиров только за то, что те сейчас занимались делами приятными и неутомительными, а он качался, как маятник, взад-вперед, и конца этой маяте не виделось, и еще на кого-то он стал ожесточаться, но этот кто-то уже был бестелесен и беспредметен.
Наверное, Веригин ожесточился бы вконец, качаясь вослед баннику и думая свою бесконечную и однообразную думу, но пришел Кожемякин с оружейником и буднично спросил:
— Часа полтора баните уже?
Веригин выпустил из рук банник и, не отходя в сторону, глянул на часы:
— Скоро два.
Кожемякин посмотрел на оружейника, и тот, невольно став едва ли не главной фигурой, оттопырил губу и важно, почти напыщенно, сказал:
— Скажите, чтоб перестали банить. Теперь можно и поглядеть.
Оружейник в обычное время заведовал корабельным арсеналом и в башни приглашался редко, как правило, только тогда, когда случалась серьезная поломка, но поломок, слава богу, почти не было, и оружейник вроде бы только даром ел флотские борщи. Но пробил и его час, и он старался не пропустить его.
— Велите слить раствор, и пусть протрут лейнер насухо.
Кожемякин чуть приметно усмехнулся, но Веригину сказал совершенно серьезно:
— Постарайся, голубчик, исполнить все как надо. — Кожемякин явно потрафлял оружейнику, и Веригину стало обидно, что он все утро гнул спину, а теперь ему же еще и приказывают, что надо делать. — Он у нас самый теперь большой начальник, — добавил Кожемякин, глядя на довольного оружейника, и Веригин понял, что комдив подсмеивается над тем, а поняв, словно бы отвел обиду в сторону и весело закричал:
— Банник — вон! Обрез под орудие! Орудие минус пять!
И пока матросы бросились исполнять его приказания, офицеры отошли в сторону и закурили. Оружейник, или, вернее, оружейный мастер, носил серебряные погоны, не имел на рукавах нашивок и по всем статьям выглядел белой вороной среди офицеров плавсостава, которые в основном заканчивали Высшее военно-морское училище имени Фрунзе, бывший морской кадетский корпус, взрастивший весь цвет российского флота. За ними стеной стояли традиции, освященные памятью великих и малых сражений и морских открытий, принесших флоту признание благодарных соотечественников. Оружейный же мастер прошел курс в Торпедно-минном артиллерийском училище — ТМАУ, выпускники которого в основном пополняли береговые службы, артиллерийские склады, арсеналы; на крейсера попадал только один из многих. На эсминцах вообще такой должности не было, она и на крейсерах-то ретивыми головушками, вроде Веригина, считалась лишней, поэтому и важничал сегодня оружейный мастер, и губы оттопыривал: от него зависело, признать орудие чистым после банения или не признавать.
Тем временем раствор был слит, орудие протерли чистой ветошью, и офицеры прошли в башню. Оружейный мастер вставил в открытый казенник трубу, долго смотрел в нее и, став совсем важным, сказал:
— Надо еще побанить. Нагар не весь сошел.
Веригин черт знает почему заволновался и сказал невпопад:
— Не может быть.
— Орудие еще грязное. Принять его никак невозможно.
Кожемякин дождался, когда оружейник освободит ему место, и сам полез под казенник, взял трубу, поглядел в нее минуту-другую, потом молча вылез и начал счищать с коленей несуществующую пыль. Он был аккуратист и никогда не забывал о том, что на китель или на брюки в самом чистом месте может пристать соринка. За Кожемякиным в орудие смотрел Веригин и сперва ничего особенно там не увидел — ствол был гладок и чист, как зеркало, и казался только что отполированным, — но потом в одном и в другом месте он заметил маленькие бугорки, похожие на лишаи, и все понял, а поняв, подобно Кожемякину, поднялся наверх и тоже начал счищать с брюк ту же несуществующую пыль.
Орудия решили больше не парить — мороки и без этого хватало. Банник гоняли по раствору, казалось, до одурения, потому что нагар образовался со странностью и не хотел отходить. Медовиков было уже запел: «Мы пред врагом не спустили гордый Андреевский флаг», но при такой однообразно-утомительной работе — тяни к себе, толкай от себя — скорее бы подошла «Дубинушка». Стало ясно, что к обеду управиться с орудием не удастся, и работа пошла совсем вяло: велик ли прок в том, чтобы гонять банник взад-вперед, когда никому неизвестно, где предел этой маяте?
