Румянцев любил Балтику, отдал ей без малого тридцать лет службы, включая четыре военных года, равных по значению и по событиям двум человеческим жизням. Он хорошо знал весь театр, со всеми его гаванями, узкостями, островами и полигонами, и поход на Север его несколько смущал. Случись это десятью годами раньше, он с ликованием бы воспринял этот приказ, но десять лет назад нечего было и думать о таких походах: не хватало кораблей, не хватало знания и умения. Крымская кампания прошлого века, а потом Цусима, казалось, навечно заперли российский флот во внутренних водах, и потребовался почти век, разрубленный пополам революцией и гражданской войной, чтобы флот снова расправил паруса и подставил их попутному ветру. Ветер этот дул в океан — и это знал и отчетливо понимал Румянцев, — и первым среди прочих океанов был Великий Ледовитый, именуемый в обиходе Севера́ми.
«Жизнь состоит из сплошных парадоксов, — неожиданно подумал он. — Великий Нахимов блестяще выиграл последнее в истории мирового парусного флота сражение, а когда пришла эпоха пара, был вынужден затопить свою эскадру в водах Севастополя и погиб на берегу. Другой, не менее великий адмирал — Макаров, которому сама история судила начать счет победам парового флота, погиб от нелепой, жестокой случайности. Парадоксы времени или железная логика истории. Российский флот дряхлел и умирал, он мог возродиться только в другом качестве».
Все было правильно, а идти в поход на Север все-таки не хотелось. Балтику он обжил, как собственный дом, где все привычно и просто и каждая вещь давно имела свое место. Румянцев был вдов, дети выросли — сын в звании старшего лейтенанта служил на Северном флоте, дочь, окончив институт и выйдя замуж, жила в Ленинграде. Казалось бы, и с этой стороны никакие новые заботы не наваливались на него. Его жизнь уже не раздваивалась на семью — службу, он со знанием дела и с чувством сыновнего долга полностью клал ее на алтарь Отечества. Он мог гордиться, что выбор пал на его крейсер, а следовательно, во многом и на него самого, и он втайне даже от самого себя и гордился и ликовал, — черт побери, это ведь тоже надо понимать! — а идти в поход на Север все-таки не хотелось. Он не был стар, но, видимо, старость уже начинала сторожить его.
Сегодня жабо, туго охватившее гавань, было особенно бело и нарядно, и волны возле брекватора не бились и не сыпались, как обычно, а только чуть заметно плескались, словно бы пасли это бессмертное кружево. Румянцев прошел к другому иллюминатору, выходившему на полубак, и недовольно поморщился: матросы все еще банили орудия и, кажется, готовы были делать это до второго пришествия. Он позвонил и, когда в дверях появился бесшумный Кондратьев, почти машинально спросил:
— Так что, Кондратьев, идем на Севера́ или не идем?
— Идем, товарищ командир.
— Добро, Кондратьев, так и запишем. А посему вызовите ко мне старпома и стармеха.
— Есть.
Кондратьев вышел, и тотчас, словно там, в коридоре, дожидались вызова, в дверь постучал сначала старпом, а за ним и стармех. Румянцев молча кивнул им на стулья возле стола, заложил руки за спину, хотел пройтись по каюте, но передумал и остановился напротив.
— Сколько мы еще будем драить орудия? — спросил он с неудовольствием.
Пологов понял, что командир не в духе и, значит, надо отвечать без промедления и по возможности точно, мельком взглянул для блезира на часы и быстро, четко проговорил:
— Работы на час. Так что к обеду управимся.
— Добро, — сказал Румянцев и повернулся к стармеху: — Что в машине?
— Идет планово-предупредительный ремонт.
— Когда закончите?
Стармех тоже посмотрел на часы, что-то прикинул в уме.
— Через час — час с четвертью.
— Добро. Сколько в наличии топлива?
Стармех ответил.
— Котловой воды, питьевой?
Стармех опять назвал точную цифру.
— Добро. Сегодня в ночь уйдем в Кронштадт.
Старпом и стармех одновременно поднялись, и старпом на правах непосредственно замещающего командира во всех случаях, когда тот отсутствует на корабле, по сути являющегося его тенью, спросил:
— Это что — Севера́?
— Не исключено. Прошу сделать соответствующие распоряжения по всем боевым частям и службам.
— Есть.
Они — старпом и стармех, — выйдя от командира, с минуту постояли в коридоре возле командирской двери, словно намереваясь вернуться и спросить: «А правда ли все это?» — но вместо этого только переглянулись и, криво усмехаясь, сказали один другому: «Так…» — «Значит, так…» И разошлись по своим каютам, чтобы там повторить своим подчиненным то, что им только что сообщил командир.
Через полчаса Веригин уже знал, что в ночь они должны уйти в море и взять курс на Кронштадт, и под страшным секретом сказал об этом Медовикову. И опять ничто не шелохнулось на лице Медовикова, только чуть белее стала кожа возле оспинок да зарделись и тотчас погасли мочки ушей.
— Иди на берег и делай все, что нужно, пока нет приказа запретить увольнение. Я тут сам управлюсь.
— В том и загвоздка, что я не знаю, что делать, — признался Медовиков.
— У тебя есть куда ее отправить?
— Есть.
