— Есть, идти параллельным, — машинально промолвил Веригин, окончательно смутясь; и сразу пропало очарование, потому что вся эта «стрельба» превращалась в нудное дело, и он уже было скомандовал: «Право десять», как динамик снова ожил и капитан первого ранга Румянцев отечески сказал:
— Полно вам, Кожемякин, людей-то строжить. Пусть идут, куда хотят и как хотят. Все равно на этот раз Маркизовой лужи не миновать.
— Для порядку, товарищ командир, — ответил Кожемякин, видимо, усмехаясь, потому что голос его словно бы потерял угловатость и стал мягким. А командир таким же обмякшим голосом — кажется, тоже улыбался — сказал:
— Добро, комдив. Объявляйте дивизиону готовность номер два.
— Орудия и башни на ноль! — веселым голосом подал команду Кожемякин, и не успел Веригин отрепетовать команду, как башня качнулась, зажурчали катки, задвигались орудия, и тотчас все смолкло и успокоилось. Медовиков отдраил броневую дверь — броняшку, в открытом проеме ослепительно загорелось солнце, лампочки в башне, горевшие до этого ярко, словно потускнели и померкли, Стало тесно и неуютно, потому что там горело солнце, было просторно.
— Паленов, — негромко позвал Веригин, и, чтобы не случилось какой заминки, несколько голосов повторили:
— Паленов, к командиру башни.
— Есть, — сказал Паленов и, надев чехол на прибор наведения, поправил на голове берет и одернул голландку. — Старший матрос Паленов, — начал было он, пройдя через проем к левому орудию.
— Собственно, я не по службе, — виновато сказал Веригин. — Ведь вы, кажется, из Гориц?
— Так точно, товарищ лейтенант.
— Да я не по службе, — опять виновато повторил Веригин. — Дело в том, что я из Старой Руссы.
Паленов недоверчиво, почти изумленно поглядел на Веригина и промолчал.
— Так вы на самом деле из Гориц? — допытывался Веригин.
— Так точно.
— У вас еще рыбная пристань в устье речки.
— Сгорела в войну, а река заилилась. Да наши теперь и не ловят рыбу.
— Почему?
— Так колхоз-то еще до войны стал полеводческим.
Веригину эта тонкость — «полеводческий» — почти ничего не говорила, поэтому он сказал неопределенно-вежливо:
— А… значит, полеводческий. А я, собственно, из Старой Руссы.
— Я прошлым летом ездил туда в отпуск.
— Я тоже, — сказал Веригин, и оба помолчали, потому что говорить о Старой Руссе в настоящем времени было неловко: она еще лежала в развалинах, а той, довоенной, Старой Руссы — с Орлом — памятником вильманстрандцам, погибшим при Мукдене, Курортом, Народным домом со Сварогом и Комиссаржевской — они почти не помнили.
— А Муравьевский фонтан уже работает, — тем не менее сказал Паленов.
— И прогулочная галерея, — тут же прибавил Веригин, и оба заулыбались.
Когда Паленов вернулся в свой отсек, Сенечкин ревниво спросил:
— Чего это он тебя?
— А вы знаете, мы с ним земляки. Он из Старой Руссы, а я из Гориц — это одно и то же.
— Земляки — это хорошо, — степенно одобрил Сенечкин. — Ты за него держись.
— Как это — держись?
— А вот так: у меня земляк на камбузе, так я, когда хочешь, и второй бачок борща принесу, и второй чайник компота.
— Так лейтенант борщами-то не заведует.
— Это я и сам знаю. Только ведь окромя борща еще кое-что имеется, — с той же степенностью промолвил Сенечкин, как бы говоря тем самым, что он старшина, а Паленов только старший матрос, а старшина и Корабельный устав, положим, знает лучше. Он не стал уточнять, что он там знает лучше, потому что уже твердо себе усвоил, что вся-то соль не в том, чтобы что-то там уточнять, а сказал — и баста, так и должно быть.
К Гогланду подошли среди ночи, хотя ночи здесь не было, сомкнулись две зори, и пока они смыкались, еще как-то искрились звезды и плыла беспомощная луна, а потом и звезды пропали, и луна едва просвечивалась сквозь бледную дымку. Воды залива тут холодно светлели и были почти недвижны, и посреди этих светло-холодных недвижных вод угрюмо горбился остров, в щетину которого светлячками вкрапливались редкие огни. Их или забыли погасить с вечера, или зажгли ни свет ни заря, хотя никакой надобности в них не было.
Шли при готовности номер два, в артиллерийских дивизионах тренировки кончились, и комендоры, устроясь на броневой палубе, мирно посапывали. Веригину позвонил Самогорнов, поговорили они о том, о сем — надо же о чем-то говорить, — а потом Самогорнов, позевывая в трубку, предложил:
— Выходи-ка, братец, на палубу, воздухом подышим, погуляем.
Веригин растолкал Медовикова, прикорнувшего на асбестовом футляре от заряда, который ему специально подняли из порохового погреба («Ишь, черт рябой, с комфортом устроился»), велел ему садиться на свое место к визиру и только тогда пошел на палубу. Самогорнов уже ждал его, похаживая возле башни, позевывая в кулак, но был свеж, как будто бы только что выбрит.
— Сколько там на твоем хронометре? — спросил он.
