В дивизион движения боевой части пять входили машинисты-котельные — раньше их называли кочегарами — и машинисты-турбинисты; они непосредственно обслуживали главные механизмы, обеспечивали движение — ход корабля — и, следовательно, постоянно несли боевую вахту, а не решали там какие-то задачи. Это и имел в виду Студеницын, когда сперва осердился на Кожемякина, а потом стал его же и покрывать перед старпомом, но командир не уловил этой тонкости и одобрительно покивал головой:
— Именно брать пример с машинистов. Они не гоняют попусту механизмы. Механизмы у них работают.
Стармех стоял в стороне и блаженно щурился… «Ага, — как бы говорил он, — попало. А ну-ка, а ну-ка еще их, рогатиков».
— А улыбаться, между прочим, нечему, — заметил сердито командир, потому что сам-то он был артиллеристом и хорошо понимал, что если бы отпустить башням боезапас вволю и разрешить открыть огонь, то они и палили бы до тех пор, пока не раскалились бы стволы и не полетели к чертовой матери лейнера. Но боезапас — вещь дорогая, он больших денег стоит, и не вина комендоров, что палить им разрешали по великим праздникам (вернее, те дни, в которые они выходили на боевые стрельбы, считались великими праздниками). — Нечему улыбаться-то, — повторил командир более миролюбиво, потому что выговаривать сердито стармеху только за то, что артиллеристы вынуждены были тренироваться вхолостую, а в то же время котельные и прочие машинисты шуровали на своих боевых постах во всю мощь, как и следует шуровать на походе, было не только наивно, но и глупо. — Кстати, — обратился он к вахтенному офицеру, — узнайте, что там наколдовали синоптики?
— Ясно, ветер слабый, — быстро проговорил вахтенный офицер. — Море спокойное.
— Добро.
А тем временем Кожемякин уже передал в центральный пост управления стрельбой, чтобы там привели приборы и механизмы в нулевое положение, а башням приказал заниматься по своим планам.
— Орудия чтоб не стояли, — предупредил он. — И башни с борта на борт не гоняйте, наводите только по левому борту.
Командиры башен так и поступили, ввели в автоматы стрельбы свои данные и начали решать самые немыслимые задачи. Самогорнову, командиру второй башни, например, захотелось «пострелять» по береговым целям; Веригин же решил «открыть огонь» по кораблям, имея в виду не единственную цель, а целую эскадру, выстроившуюся линейно, как это бывало в старые годы. Он знал, что за его учением могли следить по приборам и комдив Кожемякин, и командир БЧ Студеницын, но он справедливо полагал, что Кожемякин сам вволю наигрался и теперь наслаждается покоем, а Студеницыну, командный пост которого находился в боевой рубке, было попросту не до него. Веригин, сняв фуражку и расстегнув китель, чтоб ничто не мешало, вперился в окуляры визира, увидел синюю воду и край голубого неба, такой же, какой видел и Кожемякин, только поменьше размером, и лихо командовал:
— По крейсеру! Курсовой… Снаряд бронебойный, заряд полный… Начать подачу… Дальномер — дистанцию!
Он знал, что и курсовой угол и дистанцию визирщик с дальномерщиком уже передали в автомат стрельбы, и командовал так, чтобы не нарушать стройность артиллерийского порядка, когда команды следуют, как матросы в походном строю, согласно ранжиру. Потом он ввел поправку на ветер, которого не было, но который мог быть, на температуру зарядного погреба, словом, все эти поправки он давно придумал, когда решил, что артиллерийскую дуэль будет вести обязательно в шторм, при самых неблагоприятных условиях; поэтому у вертикальных наводчиков волчком крутилась не только шкала точной наводки, но и шкала грубой наводки — бегали, как картушка компаса, попавшего в магнитную бурю. Когда же поправки все были введены в автомат стрельбы и осталось подать последнюю команду, самую жданную и важную, Веригин оторвался от визира и, прежде чем нажать на тумблер ревуна, глянул на прибор, контролирующий работу наводчиков, и даже просиял от удовольствия: все лампочки светились мягким зеленоватым светом. «Черт побери, — подумал он мельком, — а этот Паленов, кажется, парень что надо. — И нажал на тумблер: «Товсь! Залп!» — Кажется, прав был Медовиков, что уговорил списать Остапенко».
— Больше полтора! Лево два… товсь!
— Веригин, — тихо, чтоб не привлечь внимания матросов, окликнул его капитан-лейтенант Кожемякин, — ты куда дубасишь?
— Бью по эскадре, — немного важно, но в то же время и иронизируя над собою, сказал Веригин.
— В том-то и дело, что сейчас снесешь вторую башню вместе с боевой рубкой. Посмотри в визир.
Веригин глянул в визир и несколько, опешить не опешил, скажем так, сконфузился, разглядев барбет второй башни.
— Виноват, — сказал он по той же связи, — мы расходимся на контркурсах.
— Знаешь что, — насмешливо заметил Кожемякин, — от греха подальше, иди-ка ты лучше параллельным курсом. А то сейчас старики спохватятся, они тебе быстро нарисуют контркурс.
