Паленов наводил орудие легко, словно бы играючи, как учил его в свое время старший матрос Зотов, дядя Вася, у которого он, будучи еще юнгой, проходил практику на линкоре «Октябрьская революция»; и орудие тоже ходило по вертикали легко, универсальный регулятор скорости — муфта Дженни — работал почти бесшумно, лампочки шкалы точной наводки светились исправно, словом, все соответствовало одно другому, и если легкость была в одном, то она передавалась и другому, рождая некое согласие, и уже ничто не раздражало, все, как говорится, радовало глаз и душу. А тем временем Паленов, оставшись наедине — место вертикального наводчика было отгорожено стальными переборками, — невольно начал думать о том, что, наверное, он зря списался с Севера, потому что, сколько бы он ни хитрил перед собою, когда-то все-таки надо же было признаться, что сделал-то он это из-за Даши, вернее, из почти неодолимого желания хотя бы еще разок увидеться с нею.
Думал и командир орудия, машинально замыкая цикл холостой подачи снарядов. Лоток, по которому с ревом скользил толкач — цепь Галля, — опрокидывался, вколачивая в казенник орудия несуществующий снаряд. Все было выверено, словно в часовом механизме, и командир орудия, радуясь, что все так хорошо получается, не столько тренировался, сколько играл, но при этом еще и думал о том, что Паленов мужик ничего, и он сам тоже мужик хороший, а вот девах у них тем не менее нет, но если он сумеет познакомиться, то обязательно познакомит и Паленова, — должна же у нее быть подруга! — и тогда им всем тоже будет хорошо.
Тренировались, вернее, все-таки играли и комдив Кожемякин, которому из КДП все четыре стороны открывались во всю ширь, и командир башни Веригин, которому эти шири заслоняли вторая башня и фок-мачта, и командир орудия, для которого вообще не существовало никаких ширей, потому что со всех сторон его окружала броня, и вертикальный наводчик Паленов, для которого эти шири заменял прибор наведения с двумя лампочками: одна — грубой, другая — точной наводки. В зависимости от того, на какой угол он поднимал орудие, можно было судить, далеко ли выбрал комдив «противника» или бил по недальней цели. Паленов почти механически совмещал стрелку с неподвижным индексом, сам же видел и море, изрытое неглубокими бороздками, как будто его только что вспахали и оно еще все дышало и шевелилось, и мачты кораблей за кромкой этой шевелящейся пашни, а за теми кораблями виделся ему еще и Ленинград и Кронштадт; словом, играл он в свое удовольствие. Получали от тренировки удовольствие и комдив Кожемякин, и командир башни Веригин, и командир орудия, потому что они были все молодые и все у них в это утро шло ладно.
Впрочем, не все на крейсере играли. Штурманам и рулевым, машинистам-котельным, машинистам-турбинистам и машинистам-трюмным было не до игры, и если первые управляли кораблем, то вторые задавали ему движение, а движение и управление в равной мере требовались и на походе, и в бою, поэтому для них условностей не существовало.
Часа через полтора, проиграв все свои задачи, капитан-лейтенант Кожемякин связался по телефону с командиром боевой части два капитаном третьего ранга Студеницыным:
— Товарищ капитан третьего ранга, в принципе я отыгрался. Прикажете башни и орудия привести на ноль?
Студеницын несколько помедлил, подумав, что если башни поставить на нулевое положение, то командам наскучит сидеть без дела; но он не стал делиться своими соображениями с Кожемякиным, только внушительно приказал:
— Добро, что отыгрались, Прикажите, чтобы командиры башен теперь провели учения самостоятельно.
— Может быть, дадим людям немного передохнуть? — осторожно, но в то же время и настойчиво спросил, а скорее, предложил Кожемякин, как правило, не получавший в таких случаях отказа; но Студеницын неожиданно для Кожемякина и вполне резонно для себя — неподалеку стояли командир со старпомом — рассвирепел:
— Что? А вы позвоните в дивизион движения и поинтересуйтесь, когда там люди в последний раз отдыхали! Вы слышите меня, Кожемякин?
— Так точно, — быстро ответил Кожемякин, поняв, что номер не проходит и надо срочно бить отбой. — Я распоряжусь, чтобы командиры башен проиграли свои задачи.
Студеницын отошел от телефона, внутренне браня Кожемякина, который ни к селу ни к городу вылез со своей передышкой, но когда старпом спросил: «Ты что там шумишь?» — Студеницын махнул рукой, дескать, разве он шумит, так это все, одни пузыри, и сказал, пытаясь улыбнуться:
— Задача там у него не получается. Так я приказал повторить.
Старпом Пологов не поверил и даже переспросил:
— А чего же ты велел в дивизион движения звонить?
Но Студеницын уже отошел, ругнул еще раз про себя Кожемякина и весело сказал:
— А я ему посоветовал обратиться в дивизион движения, чтобы те научили его, как надо решать боевые задачи.
