— Как это выше себя? — не понял Веригин.
— А на каких основаниях я должен считать их ниже себя? — спросил в свою очередь Самогорнов.
— Ну хотя бы на тех, что ты лучший управляющий огнем среди нас, башенных командиров.
— Спасибо, братец, за комплимент, только зря их растрачиваешь попусту. Я к комплиментам отношусь настороженно, полагаю, что в них есть некий тайный смысл, — вполне серьезно, но в то же время и усмехаясь, сказал Самогорнов. — Комплименты развращают человека, делают его ленивым и безвольным. А человек не должен быть ни безвольным, ни ленивым, Он должен быть всегда подтянут не только внешне, но прежде всего — внутренне.
— Допускаю, но почему надо при этом уничижать себя?
— А это, если хочешь знать, не уничижение, а в своем роде возвеличивание. Великому человеку, окруженному мелкотой, расти некуда, потому что он все равно велик. Для человека же невеликого всегда есть куда стремиться.
— Иначе говоря: всегда есть соблазн величия.
Самогорнов с некоторым изумлением посмотрел на Веригина и даже подумал: «Смотрите-ка, что у нас делается: юноши становятся мужами», но сказал небрежно, как будто к слову:
— Мания величия, безусловно, вещь вредная, как об этом свидетельствует история. Великий же человек сам по себе великое благо для всех живущих. Так почему же не подумать в ночи о величии, когда никого нет поблизости, когда и сам-то себе кажешься отсутствующим?
Веригин слегка покраснел, как будто Самогорнов застал его за чем-то нехорошим. «Этот дьявол, кажется, умеет подслушивать чужие мысли, — подумал Веригин, решив, что Самогорнов имел в виду его. — Ах ты Самогорнов, ах ты светлая голова».
— А тебе не приходилось… — Он помялся, пытаясь найти нужное слово, и, кажется, не нашел его. — Как бы это выразиться поточнее… Ставить себя на место командующего… Или даже на место Нахимова при Чесме или Ушакова при Корфу.
— Ушаков и Нахимов — это, так сказать, явления вчерашнего дня, поэтому так далеко я не заглядывал. Но вот, к примеру, операции Головко или Октябрьского — их-то я частенько проигрываю. Да вот, кстати, в прошлую ночь, когда мы проводили учения по башням, я лупил по Констанце. Помнишь, рейд наших крейсеров?
— Это слишком конкретно, а я говорю вообще.
— Нет, братец, я вообще мыслить не приучен. У меня мышление предметное. Потом, что значит мыслить вообще? Мы ж с тобою не кисейные барышни, а боевые командиры башен боевой части два. Нам стрельбу подавай, а разве может быть стрельба абстрактной?
— А что же мы ночью делали, тренируя команды на меткость? Разве это не были абстрактные стрельбы?
— Нет, — возразил Самогорнов. — Не одно и то же. Мы играли — все так, но играли-то мы не в казаков-разбойников, а решали вполне реальные математические задачи, вообразив себе некое пространство и некоего противника в этом пространстве. Все остальное — шалишь, братец, — настоящее.
— Но согласись, что, стреляя в воображаемого неприятеля, ты все-таки думаешь при этом немножко и о своей славе?
Самогорнов усмехнулся:
— Почему немножко?.. Я, братец, о ней думаю много и вполне серьезно. Потому что слава — это деяние во благо Отчизны. А разве можно думать об этом немножко? Немножечко — это категория кисейных девиц, которые и хотят чего-то большего, и стесняются — для них правда, больше подходит слово «тушуются» — сказать об этом.
Веригин было начал протестовать:
— Позволь…
— А, собственно, почему я должен тебе что-то позволить? — спросил все тем же ровным и спокойным голосом Самогорнов. — Только потому, что ты из чувства противоречия, а вернее, по той же поганой кисейной привычке подумал, что я стану разуверять тебя, говоря, что ты доблестный и мужественный? Ни черта подобного! Если ты хочешь быть доблестным и мужественным, так ты и будь им, и не стыдись этого великого качества, столь необходимого мужчине. А если ты хочешь кокетничать, изображать из себя некое подобие доблести и мужества, то, как ты можешь понять, мне с тобой не по пути и ничего я позволять тебе не стану.
— Жесткий ты человек, Самогорнов.
— А ты привык, чтобы с тобой играли в поддавки? — не меняя интонации, опять спросил Самогорнов.
Веригин улыбнулся, хотел, чтобы улыбка получилась насмешливая, а вышла она жалкая, и он спросил:
— Ты со всеми такой или только со мной? Только на честность.
— Со всеми, а с тобой в особенности.
— Почему?
— Дури в тебе много…
