«Бавария» и «Стенька», как понял Веригин, были фирменными погребками пивных заводов «Красная Бавария» и имени Степана Разина, и в этих погребках испокон веку собиралась одна и та же публика, посторонние сюда редко заглядывали, потому что тут все было чинно и благородно, шуметь не полагалось, зато считалось хорошим тоном обсуждать газетные статьи и говорить о политике, поэтому многие сюда забегали сразу после работы, не заходя домой, часто — с газетами, которые покупались утром и дочитывались вечером за кружкой пива.
У «Стеньки» разговор повторился почти дословно.
— Здорово, мужики. Как пивко?
— Свежее.
— Зять вот приехал. Корабельный офицер.
— Давай и с зятем к нам.
— Ни-ни, мы вот по кружечке — и в баньку.
От «Стеньки» завернули куда-то еще и еще; Веригин наконец не выдержал и взбунтовался, поняв, что этим «Бавариям» и «Стенькам», наверное, не будет ни конца ни края:
— Мужики, дробь. Белое поле. Вы можете продолжать, а я — все. Выхожу из ордера.
— Как это продолжать? — не понял тесть. — Так ведь мы еще и не начинали. — Но скоренько сообразил, что Веригин не Михаил — все ж таки военный, и пусть не в больших, но все-таки в чинах, — тут нужен другой подход и другое обхождение; он круто свернул с улицы в подворотню и, пройдя одним двором, и другим, и третьим, прямо вывел их к баням. Во втором классе народу было полно, но на втором классе они и не остановились и сразу прошли в первый, но и там очередь выходила на лестницу. Тесть оглядел всю очередь снизу вверх и, найдя ее небольшой, выбрал у старичка за рублевку три веника, один отдал Михаилу, два же других зажал под мышкой и громко сказал:
— Мужики, вот зять с флотов прибыл. Офицер, так сказать. Так неужто такую очередь стоять?
Веригин чувствовал, как от стыда у него накипает в лице жар: сперва налились и отяжелели мочки ушей, потом и щеки стало потихоньку обжигать. Он решил, что если тесть еще раз похвалится, что у него с флотов приехал зять, то он, разумеется, скотиной его не обругает — все-таки возраст, — но молча повернется и уйдет домой.
Очередь дружно отмолчалась, только крайний к двери мужчина, немолодой и угрюмо-усталый, сказал за всех неохотно:
— Чего там стоять, раз с флотов, то проходите. У них время-то по минутам рассчитано.
Очередь опять промолчала, но чувствовалось, что настроена она на этот раз дружелюбно, и тесть, Веригин и Михаил прошли в предбанник, пространщик тут был тестю знакомый, он сразу оценил обстановку, ощупав Веригина цепким взглядом, и отпер им подряд три шкафчика, которые под замком почему-то были пусты.
— Все, — сказал покаянно тесть, — приехали, можно и распрягаться. Ты на меня, свет Андрей, не серчай. Мужики тут все свои, которые с Балтийского, которые с Судомеха, а только не к каждому зятья-то офицеры приезжают. Опять же и — флот. Флот у нас в почете. Ты думаешь, где Михаил служил? — неожиданно спросил он и, не дожидаясь, что скажет Михаил, сказал за него сам: — На крейсере «Киров». А я где служил?
— Кстати говоря — где?
Тесть помолчал, как бы набивая себе цену, и сказал со значением:
— На «Марате». Да тут, почитай, каждый второй — флотский. У нас раньше-то и на верфь не брали, который моря не нюхнул по самую завязку. Какой же он к черту клепальщик или судосборщик, если он кормы от носа не отличит или, скажем, кубрик от гальюна! Любой судосборщик должен будущую посудину чувствовать как собственную квартиру, в которой ему жить и умножаться. Если он это самое чувство обретет, тогда его можно и к верфи допускать. Правду я говорю, Михаил?
Михаил уже разделся и вещи прибрал в шкафчик, сидел теперь нагишом, щурился и все поглаживал себя по груди, как будто что-то искал, и наконец нашел, взял Веригина за руку, приложил к своей груди.
— Чувствуешь?
Веригин ощутил нечто твердое, кивнул головой.
— Осколок с войны. Махонький, раньше глубоко сидел, а теперь сам на свет выползает.
— Да брось ты со своим осколком! — рассердился тесть. — У кого их теперь нет, осколков-то твоих!
— А то… — сказал Михаил.
— А теперь помолчи.
За разговорами вслед за Михаилом и тесть с Веригиным неприметно разделись, развесили белье в шкафчиках, сняли номерки, свой и Веригина тесть захватил петлей себе за ноги, Михаил номерок не стал брать — и так откроет, — и той же кавалькадой, невольно прикрывая вениками срам, они прошли в мыльное отделение, встретившее их плеском воды и звоном ребячьих голосов. Они заняли места, ополоснули шайки, набрали воды, но мыться не стали, а прямо подались в парилку, откуда хорошо и пряно пахло свежими вениками и квасным духом. Тестя и тут знали, впрочем, его, кажется, знал весь рабочий Питер, и он сразу полез на полок, крикнул кому-то: «А ну поддай там!» — и когда на камни кинули шайку воды и та, вспыхнув, выметнулась оттуда клубком пара — Веригин почувствовал, как сразу ожгло губы и уши и стало нечем дышать, — тесть с остервенением хлестнул себя по острым ляжкам и начал хлестать и по плечам, и по худому жилистому телу, перетянутому жгутами, но, заметив, что Веригин пошел вниз, перестал париться и удивленно спросил:
— Андрюха, так ты куда?
— Ополощусь.
